Среди красных скал Калканов, на голубой полянке, поросшей пустынной полынью, я вижу большой холм желтой земли и торможу мотоцикл. Что там такое? Это, оказывается, не холм, а кольцевой вал, и внутри него зияет круглая яма с совершенно отвесными стенками. Я подхожу к ней ближе, неожиданно мои ноги проваливаются в желтую землю почти по колено, в яме раздается шум, и наружу один за другим стремительно вылетает добрый десяток пустынных воробьев. Кольцевой вал весь пронизан норами большой песчанки, в стенках же ямы, пожалуй, ее правильнее было бы назвать колодцем, каким-то образом воробьи нарыли глубокие норы, натаскали туда травы и устроили гнезда.
На дне колодца кто-то копошится. Надо присмотреться, не отводя взгляда, отвыкнуть от яркой пустыни. Там вяло ползает множество крупных жуков-чернотелок. Они, видимо, давно в плену, истощили силы, смирились с судьбой и медленно умирают. Среди них находится и единственный жук-скарабей. Он карабкается по отвесным стенкам, срывается, падает на спину, барахтается, пытаясь встать на ноги, упрямо борется за жизнь, стараясь выбраться на свободу. Среди узников бродят еще мелкие жучки, и множество каких-то мельчайших насекомых усеяло все дно. А в самом углу прижалась к земле ящерица-агама и, повернув голову набок, смотрит вверх на меня немигающим глазом.
Жаль бедных чернотелок и агаму. Интересно, кто такие эти мелкие насекомые, почему их так много? Я подвожу мотоцикл к яме, привязываю к нему веревку, делаю на ней узлы и осторожно спускаюсь вниз.
В яме тишина, прохлада, сумерки. Совсем не так, как наверху, в пустыне. Какой-то воробей остался в своей норе, но сейчас не выдержал, вырвался и, едва не задев меня, вылетел наружу. В гнездах птиц лежат светлые с черными крапинками яички. Видимо, птичьи пары не отличаются добрым нравом, среди них случаются драки, так как на земле валяется немало разбитых яиц. Все их содержимое выели голодающие жуки.
Я собираю чернотелок пригоршнями и выбрасываю наверх. Какие они легкие! Скарабей совсем как перышко. Доходит очередь и до агамы. Ящерица угрожающе раскрывает рот, шипит, ее подбородок синеет.
Еще я вижу полуистлевший труп замечательного прыгуна — мохноногого тушканчика, останки желтого суслика и зайца-песчаника. И еще припорошены землей шерсть, кости, маленькие рожки джейрана. Бедное животное первым из крупных зверей пострадало в этой могиле.
Когда-то в яму угодил волк, лиса или собака. Пытаясь выбраться, узник вырыл довольно большую нору, а потом ему, наверное, посчастливилось, как-то освободился, так как трупа его нет. Нора вся сплошь забита чернотелками, этими ночными бродягами пустыни.
А маленькие насекомые оказались жуками-стафилинами. Их тут, наверное, несколько тысяч. Они голодают. Кое-кто, сцепившись, затевает драку. Победители наслаждаются, поедая побежденных. Долго ли они будут так жить? Тот, кто еще не обессилел, пытается подняться на крыльях, но, ударившись о стенку колодца, падает на землю. Лететь строго вертикально вверх никто из них не умеет.
Пора выбираться обратно. Немного жутко в этой камере смертников. Вот сейчас оборвется веревка, и я останусь здесь вместе со стафилинами в этой глухой пустыне. Без лопатки отсюда не выкарабкаться. Но путь назад легче, и наверху я еще застаю разбегающихся в стороны чернотелок. Агама же не ушла далеко, ее длинный хвост торчит наружу из кустика.
Как попали в яму стафилины? Одна за другой приходят разные догадки. В этом году массовое размножение этих насекомых, их много всюду ползает по земле в пустыне. Крохотные жуки, наверное, сваливались в яму случайно.
Судя по всему, яма представляет собою шурф, вырыта геологами не так давно, в прошлом или позапрошлом годах. И за это время она уже оказала свое пагубное влияние на судьбы маленьких жителей пустыни. Сколько еще трагедий разыграется в ней из-за оплошности, нерадивости и равнодушия человека к природе!
Когда-то здесь, на северной окраине урочища Карой, ветер нес струйки песка, и барханы медленно передвигались с места на место. Но климат изменился, чаще стали перепадать дожди, быть может, исчезли и травоядные животные, а растения постепенно укрепились в подвижных песках, завладели их поверхностью, тонкими корешками укрепили почву, остановили барханы. Сейчас здесь растет серая полынь и маленькая травка рогач или, как ее называют ботаники, цератокарпус. Вблизи зимовок скота и в местах перевыпаса на месте серой полыни, съеденной скотом, пышно разрослась черная полынь. Темно-коричневыми пятнами она покрывает осеннюю пустыню.
Местами пустыню прорезают овраги. Талые воды и весенние дожди скатываются в ложбины и, размывая песок, мчатся к реке Или.
Воздух прохладен и чист после недавних дождей и осеннего похолодания. Насекомые замерли. Но солнце еще ласково греет, и ожили те, которые летом прятались в жаркое время дня под кусты, в щели и норы, а деятельны были только ночами. Теперь они выбрались наверх днем, занялись своими делами.
Овраги для насекомых как ловушки. Кто в них свалился, тот вынужден путешествовать по дну, предпринимая безуспешные попытки выбраться из неожиданной неволи. Карабкаться вверх почти бессмысленно. Стенки оврагов очень круты, сыпучий песок выскальзывает из-под ног.
Я вышагиваю по дну оврага и с интересом разглядываю его вольных и невольных обитателей. Насекомых масса. Всюду скачут кобылки. Самые разные. Многие ленивы, вялы и малоподвижны. Их дни сочтены, хотя жизнь еще теплится в их телах. Кое-кто из них уже свел счеты с жизнью, закончил дела, погиб, валяется на песке. Некоторые еще полны сил и поднимаются на крыльях из оврага наверх. Бегут кургузые чернотелки в мелких шипинках, покрывающих надкрылья. Они торопливы, деятельны и полны энергии. Аппетит у них отменный. Наткнувшись на погибшую кобылку, чернотелка начинает ею лакомиться и основательно ее обгладывает. Достается и собратьям, таким же чернотелкам-старичкам, закончившим жизнь. В пустыне ничего не должно пропадать попусту. Я подозреваю, что эти чернотелки нарочно собираются в овраге, где легче поживиться.
Иногда мне навстречу быстро несется чернотелка-бляпс и, завидев меня, принимает позу угрозы, устрашая своим химическим оружием. Торопливо вышагивает небольшой богомол-эмпуза весь в шипах и отростках, забавный и несуразный. Ему предстоит зимовка. Пробежала очень занятая и деловитая оса-немка. Но какая она маленькая, не более двух миллиметров. Никогда такой не приходилось встречать. Ей, бескрылой, трудно выбраться из оврага.
Куда-то торопится коричневая, блестящая, круглая, как шарик, какая-то незнакомая крошка, отпечатывая на песке едва заметную черточку следов. Как ее изловить и поглядеть на нее, чтобы познакомиться, не придумаешь сразу. Оказывается, это песчаный клоп Birsinus fossor, как мне потом определили специалисты. Его короткие ноги в длинных и крепких щетинках — типичные ноги жителя рыхлой песчаной пустыни. Они будто лыжи, предназначены для того, чтобы легко бродить по такому сыпучему грунту. Блестящий и гладкий костюм клопику тоже необходим. В нем легче зарываться в песок и выбираться из него, когда надо или когда ветром задует.
Пока я рассматривал забавного клопика, по его едва заметному следу на песке примчался другой такой же. Неужели он разыскал своего собрата по запаху?
Забавные клопики меня заинтересовали. Но больше их нет. Ну и не надо! Мало ли других интересных насекомых. Вот по песку, забавно прочерчивая его следами-узорами, быстро семеня ножками, ползут разные слоники, почти белые, серые в крапинку, пестрокрылые и черные. Еще ползают маленькие жужелицы. Немало сюда забралось и муравьев. Бегунки разыскивают трупы насекомых, жнецы — семена трав. Интересно, как они выбираются отсюда наружу?
Навстречу ползет еще один такой же крошечный песчаный клопик. Может быть, и он тоже по следу мчится, руководствуясь запахом? Надо понюхать клопика. Я взял его в руки. В нос ударил резкий клопиный запах. Маленькая крошка, оказывается, сильна, на всю ладонь распустила свои ароматы. Наверное, метит свои следы в пустыне, желая встретиться со своими. Иначе ей, такой крошке, и нельзя.
Среди всей овражной братии почти нет ни одного, кто бы умел летать. Все они, ползунки, случайные и невольные посетители оврагов песчаной пустыни. Представляю, сколько бы еще встретилось разных насекомых, если походить по этим ловчим оврагам целый день.
Вокруг горного зеленого озера на крутых склонах растут строгие стройные ели. Выше озера ели редеют, а на самом верху лишь жалкие одиночки смогли угнездиться на склонах, еще выше идут зеленые луга с гранитными скалами и каменными осыпями, а уж совсем высоко расположилось мертвое царство камней, ледников и вечного холода.
Большую гору возле озера прорезала желтая полоска дороги. Далеко вверху видно легкое облачко пыли, впереди него, как крошечная козявка, движется грузовая машина. Она медленно забирается вверх. Неужели и мы сможем там оказаться? И мотор мотоцикла трудится в меру сил, зеленое озеро все дальше и дальше, мы уже высоко над ним, еловые леса остались внизу, уже совсем близко голые камни с вечными снегами.
Стрелка спидометра медленно отсчитывает километры подъема. Вот и перевал. За ним видны снеговые горы, угрюмые дикие скалы, ущелье, а далеко внизу, как тоненькие палочки, ели. Три с половиной тысячи метров. Воздух прозрачен и прохладен. Совсем рядом снега и голые каменные осыпи. Здесь граница жизни.
Я смотрю на эту холодную пустыню, где зима тянется около девяти месяцев, и как-то не верится, что там, далеко внизу, за желтой дымкой изнывает от жары и сухости другая пустыня. Она видна отсюда, неясная и громадная, как море. Две пустыни: холодная и жаркая, разделенные поясом гор.
Слабо журчит ручей, сбегающий с ледника, прерывая тишину, где-то внизу кричат альпийские галки, и хрипло свистят сурки. Вдруг будто раздался выстрел, грохот не прекратился, а стал громче. С угрюмых скал сорвались камни и покатились вниз лавиной, пока не скрылись в ущелье. И снова тишина.