Сборище неудачников в луже было разнообразным. Многих насекомых я встретил здесь впервые: разве разглядишь всех обитателей травяных джунглей. Одна цикада показалась мне странной: слишком длинным было ее брюшко и коротенькими крылья. Пришлось ее извлечь из воды и положить в баночку.
В мутной воде носились какие-то красные клещики. Мелькнув точкой, они быстро скрывались. Возле утопленников их толпилась масса. Здесь они находили богатую еду.
Многим насекомым принесла опасная лужа гибель. Только бабочки-голубянки и осы толпились у ее берегов и жадно сосали хоботками влажную землю, богатую солями. Для них лужа была счастливой находкой.
На биваке, разгружая полевую сумку, я вспомнил о маленькой цикаде, но не узнал ее, так как она изменилась: стала коротенькой, с обычным маленьким брюшком. Оказывается, в воде она то ли сильно разбухла, то ли напилась, теперь же, освободившись от лишнего груза, энергично искала выход из плена. Пришлось ее отпустить на волю.
В ущелье Капчагай строители электростанции и водохранилища наращивают платину, а здесь, на месте реки Или, уже разлилось большое море, и берега его едва видны. Вода наступает на левый низкий пустынный берег, на десяток километров в новом водохранилище пестрят островки незатопленных бугорков и песчаных барханчиков.
Я бреду по берегу, если можно так назвать пустыню, к которой подступила вода, присматриваюсь.
На мелководье слетелось множество птиц. Чайки носятся стаями или сидят на островках так плотно прижавшись друг к другу, что кажутся ослепительно белой полоской снега. При моем приближении поднимаются в воздух осторожные утки. Бродят в воде ходулочники. Замысловатые пируэты выделывают в воздухе чибисы. Вся пернатая братия слетелась сюда ради поживы, а ее здесь немало: масса терпящих бедствие насекомых плавает в воде, барахтается, пытаясь выбраться из неожиданного плена.
Весенняя пустыня зазеленела недавно. Отцвели первые белые тюльпанчики, сейчас на смену им пришли желтые. Они горят яркими свечками среди сизых кустиков полыни, а некоторые колышут свои нарядные венчики над водой. Цветут они последний раз в своей жизни. Скоро их накроет вода.
Местами предательская солончаковая почва топка, в ней легко завязнуть. Когда я попадаю в ловушку, спасаюсь только тем, что сразу ложусь на землю и выбираюсь ползком из опасного места.
Я осторожно пытаюсь пробраться на один маленький островок. На нем меня ждет сюрприз: здесь собрались примерно двадцать степных гадюк. Они вяло ползают, некоторые переплелись друг с другом в клубок. Сегодня прохладно, солнце давно закрыли облака.
Вода постепенно прибывает. Она топит подземные жилища муравьев, и они, подгоняемые ею, поднимаются все выше и выше. У кромки воды муравьи собираются в поверхностные прогревочные камеры. Муравьи-жнецы спешно расширяют камеры. Они привыкли испокон веков так делать, когда почва становится влажной. Чем больше камер, тем скорее происходит обмен воздуха, тем суше они становятся. Никто из муравьев не собирается переселяться, не чует неминуемой гибели. За всю историю их жизни не бывало подобных потопов, а если и бывали во время необычных катастроф, то случались настолько редко, что не оставили следа в инстинкте.
Птицы начеку. Там, где собралось много муравьев под тонкой корочкой почвы, они хозяйничают, ковыряются клювом в земле, набивают зоб обильной пищей. По берегу много таких муравьиных поселений, разрытых птицами, со случайно уцелевшими и растерянно бродящими одиночками.
Разведали о муравьиной беде и барсуки. Печатая свои когтистые лапы на топкой почве, стали разгребать муравейники, поедая страдальцев. Добычи много, поэтому вся семья собралась вместе в одну плотную кучку. Вздумали лакомиться муравьями и лисицы, они, как и барсуки, отведали эту необычную пищу.
Муравьи-бегунки заядлые теплолюбы. Чем жарче, тем им лучше. Но сегодня в прохладе они тоже работают, расширяя ходы затопляемого жилища. Ничего не поделаешь, что-то надо предпринимать против излишней влаги.
Прошлый год был хорошим для пустыни. Обильные весенние дожди напоили землю, выросли высокие травы, пищи стало вдоволь, и расплодились пустынные мокрицы. Здесь их особенно много. Норки отстоят одна от другой на расстоянии десяти сантиметров, а некоторые почти впритык друг к другу. В каждой норке сидят молодые самка и самец, сторожат свое жилище. Один из супругов угнездился во входе своего молодежного дома, изнутри заперев выход передней частью туловища.
Интересно, сколько здесь мокриц? Я начинаю подсчитывать. В среднем на квадратный метр площади приходится около трехсот норок, значит, на гектаре их почти три миллиона! Каждая мокрица весит немного, три миллиона мокриц весят килограмм. Какое количество биологической массы способна производить пустыня!
Я давно знаю, что это место изобилует мокрицами, но такое большое скопление вижу впервые. Год расцвета этих интересных сухопутных ракообразных, ведущих строго семейный образ жизни, совпал с предстоящей гибелью. Скоро всю низменность затопит вода, тогда множество супружеских пар, приготовившихся встречать появление многочисленного потомства, будет погружено под воду и погибнет.
Они тоже не желают расставаться со своими норками, сильно к ним привязаны! Да и строить их очень трудно. Чтобы проделать вертикальную норку в сухой почве пустыни, приходится ее смачивать слюной, потом грызть челюстями, заглатывая почву в кишечник, только после этого выносить ее наверх.
Когда вода подходит к жилищу, охрана входа не снимается, но когда вода заливает норку, тогда хозяева выходят из нее. Даже очутившись под водой, мокрицы не желают расставаться друг с другом. Семейная пара пытается переждать наводнение.
К удивлению, мокрицы очень стойки к неожиданному водному плену, хотя дышат воздушными жабрами. Они, любители солончаковых низин, нередко оказываются под водой после проливных весенних дождей.
Мокрицы очень полезные обитатели пустыни. Они рыхлят почву, облегчая доступ влаги и воздуха в нее, а также удобряют почву. На местах поселений мокриц вскоре начинают расти кустарники. Сами мокрицы питаются грибками.
Временами налетает ветер, он гонит мелкую волну, поднимает со дна тонкую взвесь глины, и она закрывает самоотверженных владельцев норок, пытающихся пережить несчастье. Темнеет. На западе сгустились тучи, черной громадой постепенно закрыли небо. На полотнище палатки упали первые капли дождя. Ночью дождь не на шутку разошелся, и рано утром, опасаясь раскисших солончаков, мы быстро готовимся к бегству. Прежде чем покинуть место стоянки и забраться в машину, я по привычке обхожу место стоянки. Мокриц у входов нет. Ни одной. Все они сняли охрану и спустились на дно жилища. И в этом особый расчет. Пусть дождь капает в нору, смачивает сухую землю. Потом будет легче ее рыть. Откуда им знать, что скоро снизу придет другая вода, от которой несдобровать.
На мокрой и потемневшей почве остался светлый квадрат от только что свернутой палатки. Здесь мокрицы, над норками которых мы благополучно переночевали, как и прежде сидят во входах. Еще не уловили дождя. В самом центре сухого квадрата я вижу гадюку. Она приползла сюда ночью. Нашла теплое и сухое местечко под нами!
Покидая равнину, я бросаю на нее последний взгляд. Вода подступает. До самого горизонта ее поверхность пестреет крошечными островками незатопленной земли, где, наверное, продолжают спасаться многочисленные обитатели пустыни.
Предгорные холмы у западной окраины Заилийского Алатау в этом году неузнаваемы. Середина июля, а роскошная сизая полынь, как бархат, покрыла светлую землю, и ее чудесным терпким запахом напоен воздух. Между холмами длинный холодный распадок заняла буйная поросль осота, развесистого чия, а по самой серединке — узкая полоска приземистого клевера.
Видимо, не столь давно, может быть неделю тому назад, прошел дождь, и у небольшого лёссового обрывчика, испещренного норами, среди зелени блестит небольшая мутная лужица. Здесь водопой жаворонков. Нежная роспись следов птиц испещрила узорами мокрую глину. И не только жаворонки посещают лужицу, быть может, единственную на несколько километров, видны еще четкие отпечатки лап барсука и колонка. Ежеминутно, грозно жужжа крыльями, прилетают большие оранжевые осы-калигурты, черные осы-сфексы, множество общественных ос. Сосут влагу из мокрой земли нежные бабочки-голубянки. Над водой реет большая голубая стрекоза, присядет на минутку на сухую ветку, покрутит головой и, заметив добычу, стремительно взмоет в воздух. В воде кишат дафнии, снуют во всех направлениях, сталкиваются друг с другом. Сколько их здесь, этих крошечных рачков!
По самому краю лужицы в тонкой взвеси ила, пробивая в нем длинные извилистые поверхностные ходы-траншеи, ползают очень забавные с длинным раздвоенным хвостиком — мощным выростом, похожим на перископ подводной лодки, личинки мух. Мелькают красные личинки комариков-звонцов. Муравьи-тетрамориумы патрулируют вдоль берегов лужицы, что-то собирают, может быть, пьют воду. Навещают ее и муравьи-бегунки. По воде бегают мушки-береговушки.
Солнце печет по-летнему, лужица высыхает на глазах. Вот сбоку от нее отъединилось крохотное, размером с чайное блюдце, озерко, вода быстро испарилась из него, осталась мокрая глина, в которой гибнут ее обитатели. Весь этот мир с дафниями, личинками мух и комаров доживает последний день, и завтра к вечеру ничего от него не останется.
Но я, кажется, ошибся. С далеких гор по небу протянулись белые полосы прозрачных облаков. Вот они добрались до солнца и прикрыли его. За ними поползли темные тучи. Стало пасмурно. Послышались отдаленные раскаты грома. Упали первые капли дождя.
Разве в такую жару быть дождю? Сейчас, как обычно, прошумит гром, на этом все закончится. Но капли дождя все чаще и чаще — и полил настоящий дождь, по склонам холмов заструилась вода, мокрая глина стала скользкой, как густое масло. Теперь я не храбрюсь и не жду солнца, а торопливо раскладываю палатку. Но, как бывает в таких случаях, дело не спорится, где-то в коляске мотоцикла запропастились колышки, перепутались веревки. Совсем мокрый, я забираюсь в палатку, переодеваюсь в сухую одежду, раскладываю вещи и облегченно вздыхаю: у меня отличный дом, я не боюсь дождя, пусть он льет хоть весь день и всю ночь. А проливной дождь шумит о крышу палатки целый час и навевает сладкую дрему. Но вот он как будто затихает, мелкие капельки уже не барабанят по крыше, а поют нежную песенку почти шепотом, и, когда она смолкает, становится очень тихо, так тихо, что слышно тиканье ручных часов и еще какой-то звук. Я силюсь его узнать, вспоминаю, что-то в нем есть очень знакомое. Да это журчит вода! Скорее из палатки!