Бегая около фонаря, уховертки размахивали клешневидными придатками. Весь день они проводили под камнями во влажных местах и только ночью отправлялись путешествовать. Иногда прилетали вялые мухи, звеня крыльями. Свет потревожил их сон.
Редкими гостями были палочники. Осторожно, как бы нерешительно, все время раскачиваясь из стороны в сторону, они медленно приближались на длинных ногах-ходулях к яркому свету. Днем очень трудно заметить это оригинальное насекомое. Узкое длинное тело, длинные нитевидные ноги, вытянутые вперед и назад вдоль тела, буро-зеленая, неприметная окраска делали палочников необыкновенно похожими на сухие палочки, неразличимые среди засохшей растительности. Потревоженный палочник вытягивался и замирал.
Изредка, шумя разноцветными крыльями, на свет прилетали большие богомолы. Они казались какими-то древними насекомым с большой головой, длинной грудью и примитивными крыльями. Как и палочники, богомолы двигаются медленно, покачиваясь на тонких ногах, поэтому днем их заметить трудно. Обычно медлительный и внешне спокойный, богомол преображается при приближении добычи: наносит молниеносный удар передними ногами, вооруженными острыми шипами, крепко захватывает ее и тут же начинает пожирать. Аппетит у богомолов всегда отличный, съев крупную добычу, хищник принимается ловить другую.
Палочников, богомолов и мух, дневных животных, будил и привлекал к себе яркий свет. Возможно, палочники и богомолы бодрствуют ночью.
Неприятным было посещение фаланги. Большая, серо-желтая, с крупной мускулистой головой, вооруженной темно-коричневыми челюстями, она прибежала поспешно, будто куда-то сильно торопилась, и начала стремительно носиться вокруг фонаря. Я не особенно опасался фаланг, так как они лишены ядовитых желез, но фалангу иногда путают с тарантулом и каракуртом, считают ядовитой.
Скорпионы на свет не шли, но иногда во время ночного путешествия случайно попадали в полосу света. Тогда они останавливались, надолго замирали в неподвижности, поблескивая панцирем, и принимали боевую позу готовности к обороне с занесенным над головой ядоносным хвостом.
Летели на свет и маленькие комарики-галлицы, но, обжигаясь о горячее стекло фонаря нежными, тонкими усиками, тут же падали. Вместе с ними прилетали и крохотные бабочки-моли размером не более трех миллиметров.
Много других обитателей пустыни появлялось на свет фонаря, обогащая наши коллекции. Случалось так, что, собираясь перед сном почитать книгу, приходилось откладывать ее в сторону и приниматься за ловлю насекомых — ночных гостей. А гости все прибывали и прибывали. Порою их было так много, что о чтении и думать не приходилось.
В пустыне, высушенной изнурительным зноем, многие насекомые ухитряются жить в сравнительно прохладном климате: днем спят, спрятавшись в тенистых и прохладных уголках, а ночью бодрствуют.
Пыльная, белая, бесконечная дорога, жаркое солнце и высокие сухие травы. В такт шагам поскрипывает полевая сумка, звякает о лопатку морилка. Этот ритм шагов, скрип и позвякивания тянутся уже давно.
На дорожной пыли всюду видны следы. Вот гладкая извилистая полоска. Это проползла змея. Вот короткие закорючки, а посредине них тонкая линия. Это пробежала ящерица. Вот странные запятые, собранные в кучки, — это ковыляла жаба. Мелкий узор из нежных штрихов — прополз какой-то жук.
На самой середине дороги неподвижно застыл большой серый слоник с длинным хоботком. Жив ли он? Я поднимаю жука, рассматриваю в лупу. Мои манипуляции не производят на него впечатления. Он неподвижен, но его конечности гибки, в ногах чувствуется сила, усики едва-едва трепещут.
— Перестань притворяться, — говорю я своему пленнику и подбрасываю его в воздух, поглаживаю по спинке, расправляю цепкие ноги.
Но слоник по-прежнему ко всему равнодушен, его черные глаза невыразительно и тупо смотрят на окружающее.
На дороге копошатся муравьи-жнецы, выскакивают из своего подземелья, но, убедившись в том, что царит жара, заползают обратно. Недавно было пасмурно, прохладно, и жнецы работали, а вот сейчас печет солнце, все, кто выползли наверх, спешат обратно в прохладное помещение. Муравьи, такие опытные сигнализаторы, на этот раз не сумели сообщить всем, что солнце вышло из-за тучи и опалило жаром землю. Может быть, выскакивают наверх только одни неугомонные? Интересно посмотреть, сколько времени будет так продолжаться! Но путь еще далек, пора проститься со слоником и прибавить шагу. Я кладу своего пассажира около входа в муравейник.
Жнецы — мирные вегетарианцы. До слоника никому нет дела. Но он почуял муравьев. Куда делось его притворство? Затрепетали усики, вздрогнули лапки, зашевелились ноги, замахали в воздухе. Жук перевернулся и помчался во всю прыть от мнимой опасности. Да так быстро, что нельзя уследить глазами. Вот какой обманщик!
В рюкзаке, в котелке, есть остатки пшенной каши. Надо дать ее муравьям. Каша — отличное угощение, ведь пустыня голая, зерен нет, муравьи обрадуются моему подарку. Скоро возле каши появляется масса жнецов. Для всех нашлась работа, нужно тащить добычу домой.
Будто поняв причину суматохи, наверх выползла большая волосатая личинка жука-кожееда — приживалка муравьев. Добралась до каши и впилась в нее челюстями. Видимо, не сладко ей жилось в голодающем муравейнике. Но как она поняла муравьиный язык, как узнала, что наверху богатая добыча?
По ветру летят жуки-нарывники и часто садятся на меня. Жуки надоели. Я беру одного и бросаю на кучку муравьев. На этот раз жука сразу заметили, скопились возле него, стали щупать усиками, хватать за ноги челюстями. Жук испугался, скрючился, замер, притворился мертвым. Большеголовый солдат, старый и бывалый, стукнул его челюстями и резко отпрянул в сторону, снова приблизился и опять повторил тот же маневр, продемонстрировал перед всеми отвращение к нарывнику. Это был своеобразный сигнал, который можно было перевести на человеческий язык словами: «для еды негоден!». С таким сигналом я был знаком. Нарывников никто не ест, их кровь ядовита. В подобном положении муравьи-древоточцы заскакивают на несъедобное насекомое и спрыгивают с него. Если пример не понят, сигналящий муравей оттаскивает товарищей от негодной добычи. Почти так же поступает и рыжий лесной муравей. Жест муравья-жнеца менее показателен: ему приходится иметь дело с зерном.
Отвращение к ядовитому жуку продемонстрировали еще два жнеца. Наверное, их поняли, так как толпа муравьев, собравшаяся возле нарывника, рассеялась в стороны. Но наиболее ретивые не угомонились, стали оттаскивать пришельца подальше от жилища. Нашелся еще запоздалый глупышка. Не разобрался, в чем дело, потянул жука в гнездо. Иногда жнецы не прочь похищничать. Но ему не справиться одному!
Жук чувствует опасность, его терзают, куда-то волокут, надо защищаться по-другому, раз не действует притворство. И выпустил из сочленений голеней с бедрами янтарно-желтые капельки ядовитой крови. Жнец-солдат случайно притронулся челюстями к капельке, отскочил, затряс головой, стал отчаянно тереться о землю, чтобы снять следы противной жидкости.
К тому времени нарывника оттащили от гнезда и оставили в покое. Он, скрючившись, полежал еще некоторое время, затем мгновенно вскочил на ноги, поднял красные с черными пятнами надкрылья, загудел и понесся по ветру подальше от опасности.
В каньонах Чарына, на берегу реки, располагаются рядом два мира. В одном глубокая тень, прохлада, шумный поток воды и высокие деревья, переплетенные ломоносом, влага, запах воды, леса. В другом жаркое солнце, редкие кустики саксаула да голые светлые полянки между ними. Я выбрался из прибрежных зарослей и зажмурил глаза от яркого света. Наверное, поэтому сразу не заметил, что происходит возле моих ног. А когда пригляделся, то увидел, что из прибрежных зарослей в пустыню небольшая оса-тахисфекс волочит за голову ярко-зеленого богомола-ирис. Его тельце казалось вялым и безжизненным. Оса парализовала свою добычу ударом жала и капелькой яда в нервные сплетения для того, чтобы отложить на его тело яичко.
Как обычно, ловкая охотница очень торопилась. Но что-то странное происходило с ее ношей. Она будто цеплялась за окружающие предметы, камешки и соринки, доставляя осе массу неприятностей, заставляя ее напрягать силы.
Но вот оса оставила добычу, подскочила в воздух, бросилась на нее, ударила головой по брюшку, отскочила и вновь совершила пикирующий налет. Что за странные наклонности у осы, зачем бить уже парализованную добычу? И тогда, приглядевшись, я заметил, что к одной из задних ног богомола крепко-накрепко прицепился смелый муравей-бегунок. Пружиня тело, одетое в черную броню, он изо всех сил цеплялся за землю, тащил чужое добро в свою сторону. Оса явно опасалась схватиться с воришкой на земле и наносила сильные короткие удары по нему с воздуха. Видимо, не полагалось с муравьями связываться накоротке, чего доброго прицепятся или пустят в рот струйку яда.
А муравью хоть бы что! Он терпеливо сносил побои и самоотверженно, не жалея себя, продолжал дело. Таковы все муравьи. Страх смерти им неведом, ради благополучия семьи они готовы пожертвовать жизнью. Долго продолжалась борьба осы с бегунком. Хозяйка добычи пронесла свою ношу с прицепившимся к ней муравьем около двух метров. Но в одну из атак муравей изловчился и так далеко оттащил в сторону богомола, что оса замешкалась, разыскивая его, этой короткой заминки оказалось достаточно, чтобы принадлежащее осе добро оказалось еще дальше.
Так оса и не нашла богомола. Впрочем, она скоро бросила поиски, умчалась. Видимо, ее терпение истощилось. Ей легче было найти и парализовать новую добычу, чем продолжать состязание в упорстве со смелым воришкой.
Бегунок-победитель знал свое дело. Торопясь и прилагая все силы, он тащил все дальше и дальше свою добычу. Скоро к нему примкнули муравьи-помощники, случайно оказавшиеся на пути, и богомол поехал в логово черных разбойников.