стения, поливаемые ею, быстрее развиваются, дают большие урожаи.
Сейчас осам нетрудно найти воду в другом месте, но вот слетелись сюда, на талую воду, они неслучайно.
Выбрав на сугробе местечко почище, скатываю комочки тающего снега и кладу в рот. И хотя ломит от холода зубы, хорошо!
Под стволом упавшего на землю лавролистного тополя вижу гнездо лесной осы Vespa sylvestris. Его диаметр около двадцати сантиметров, сооружение большое, совершенно целое. Но жителей не видать. Неужели гнездо прошлогоднее?
С осами шутки плохи. Поэтому осторожно сперва прикасаюсь к гнезду палочкой. Никто не показывается. Значит, гнездо старое, изготовленное в прошлом году. Тогда смелею, срезаю его и начинаю рассматривать. История бумажного строения ясная. Ранней весной оплодотворенная и перезимовавшая самка построила первые ячейки, вывела первых деток-помощниц и тогда пошла работа! Вскоре появилась большая семья с многочисленными осами-работницами. К концу лета в гнезде выросли самцы и самки. Они разлетелись, жизнь семьи заглохла, последние труженицы погибли.
Осиный домик облегает пятнадцать слоев бумаги. Много потрудились осы, чтобы выстроить такие добротные стенки, защищающие и от жары, и от холода, и, главное, от резких смен температур. Под бумажной обверткой открывается зал с трехэтажными сотами. Самый большой этаж верхний. Средний поменьше, третий — самый маленький, кажется чем-то вроде приставки.
У входа в гнездо в перекрытиях между этажами насчитал около четырех десятков погибших ос-работниц. Они остались верными своей обители до конца жизни. Между ними — два самца с длинными черными усиками. У них или не стало сил участвовать в брачных делах и полетах, или, закончив их, осы почему-то возвратились обратно.
Не все ячейки пустые. Многие прикрыты белыми полушаровидными колпачками. Под ними погибшие осы-работницы. Им никто не помог выбраться наружу или не хватило самим сил — пришло похолодание. Бедняжки! Некоторые из них пытались избавиться от плена, прогрызли в покрышках дырочки. Видимо, их выход в свет уже не был нужен. Не рассчитали хозяева общества, попусту выводили потомство. Впрочем, как сказать! Если бы лето оказалось затяжным, семья бы существовала дольше обычного, и молодые работницы пригодились.
Немало ячеек, в которых под колпачками нет никого, ни личинок, ни развившихся работниц, ни самочек, ни самцов. Пусто! Слепой инстинкт заставлял трудолюбивых ос делать автоматически лишнюю работу.
Интересно устройство этажей из сот. По самым краям этажа располагаются очень маленькие ячейки, непригодные для вывода потомства. Построены они зря, по инерции, автоматически. Непонятно значение маленького третьего этажа. Ячейки в нем крошечные и все пустые. Неужели и этот этаж тоже дань слепому инстинкту? Быть может, ради того, чтобы не оказаться без дела, следует трудиться хотя бы ради удовлетворения инстинкта.
В маленьком мирке крохотной семьи никто не должен бездельничать. Жизнь осиного общества отработана многими тысячелетиями, в ней все строго рационально, тунеядцев здесь не терпят. Они могут привести маленький коллектив к разложению. В мире животных и растений царит закон строжайшей экономии, ничто не делается попусту и напрасно.
Под кустом тамариска тень. В ней можно спрятаться от жгучего солнца. Яркий солончак, покрытый солью с красными, желтыми и зелеными пятнами солянок, слепит глаза. От него надо отвернуться в сторону реки и темных тугаев.
Хорошо бы отдохнуть от долгого похода, привести в порядок записи, понаблюдать, за чем придется. Но на тоненькую веточку тамариска села изящная черная с желтыми полосками на брюшке оса-эвмена, и не просто села, а принесла в челюстях комочек глины и принялась старательно его пристраивать к веточке. Здесь, оказывается, она лепит чудесный домик для детки, настоящий кувшинчик, строго правильной формы с коротким горлышком. Кувшинчик очень красив, линии изгибов изящны, плавны, и само по себе строение может служить хорошей моделью для гончара.
Я знаю эту осу хорошо и представляю, что будет дальше. Закончив кувшинчик, оса подвесит в его полости на тонкой шелковинке яичко и принесет несколько парализованных гусениц. Потом она будет проведывать замурованную детку, а белая личинка станет дожидаться добычи от матери, выглядывая через круглое горлышко домика. И только когда личинка окуклится, на кувшинчик будет наложена глиняная печать, заботы осы-матери закончатся.
Хочется проследить за деталями работы эвмены. Размазав по кругу кусочек глины, оса приготовила что-то похожее на тарелочку. Сейчас она отправится за очередной порцией строительного материала. Далеко ей лететь! Вокруг ослепительный и сухой солончак, усеянный разноцветными солянками, а до реки не менее километра. Но оса, и это я хорошо вижу, описав в воздухе круг, направилась совсем в другую сторону к большому бугру и, мелькнув темною точкой на светлом фоне неба, исчезла.
— Наверное, проголодалась и полетела искать на цветках нектар, — решил я и ошибся.
Через несколько минут оса вновь на тоненькой веточке старательно разделывает глину. Быстро закончив с очередной порцией принесенного материала, вновь улетает в ту же сторону к бугру.
Все происходящее кажется загадочным. Бугор довольно высок, его восточная сторона крута, западная — полога. Весь он оброс колючим чингилем, тамариском и терескеном. Где там найти мокрую глину?
На вершине бугра вижу совершенно неожиданное. Здесь сочная зеленая трава, а в круглом углублении сверкает вода, в продольной ложбинке по длинной западной стороне холма вниз струится прозрачный холодный ручеек. Он теряется у подножия холма в сухой земле солончаковой пустыни. И здесь, благодаря живительной влаге, растет несколько крупных развесистых деревьев лоха и тамариска.
Ручей на вершине бугра среди сухой пустыни кажется непонятной игрой природы. Высота бугра не менее восьми метров. До уровня же воды в реке Или от поверхности солончака, на котором расположен бугор, примерно то же расстояние. Какая сила подняла воду на высоту около пятнадцати метров?
Долго думаю о необычайной находке и постепенно начинаю догадываться. По-видимому, глубоко под землей располагается идущий полого вниз с ближайших гор Чулак слой грунтовой воды над коренными водонепроницаемыми породами. (Это место располагалось по правому берегу реки Или в 35 километрах выше бывшего поселка Илийска. Теперь оно ушло под воду Капчагайского водохранилища). Когда-то в этом месте вода вышла наружу и вытекла ручейком. Возле него тотчас же выросла трава, деревья и кустарники. Ветры, так часто дующие по долине реки Или, заносили почвой растения, постепенно образуя возвышения, но растения тянулись кверху и вновь вырастали вокруг ручья со всех сторон. Так постепенно в борьбе с ветром рос бугор, а в его центре упрямо пробивался наверх ручей.
В этой местности бывает чаще так называемых «верховых» ветров, дующих по течению реки с востока на запад. Поэтому бугор и получился крутым с восточной стороны, а ручей потек по более пологому западному склону и промыл в нем довольно углубленное ложе.
Тогда я вспоминаю, что недалеко от этого места в ущелье Чулакджигде, на склоне горы, высоко над ручьем, бегущим по ущелью, тоже есть странный бугор, будто кем-то нарочно насыпанный, высокий и крутой. Он весь зарос зеленою травой, тростниками и лохом. Они такие необычные среди выгоревших от солнца пустынных гор. На этом бугре, наверное, тоже когда-то бежал ручей. Теперь его окончательно засыпало землею.
Сколько лет прошло, как вода из далеких глубин прорвалась наружу, и возле нее выросли такие высокие бугры?
У ручья много насекомых, страдающих от жажды. И тут среди бабочек, разнообразных мух я встречаю и изящную осу-эвмену. Наверное, это она, моя знакомая. Почему здесь так много собралось насекомых! Неужели родниковая вода вкуснее, богаче минеральными солями, чем речная?
Пока я рассматриваю бугор, на горизонте появляется всадник и приближается ко мне.
— Этот бугор, — рассказывает всадник, — мы хорошо знаем. Он называется Кайнар. Говорят, очень давно в этих местах жил охотник. Умирая, он просил похоронить его на бугре и обещал, что тогда с самой его вершины потечет вода. Просьбу его выполнили. На бугре возле могилы появился ручей. Потому и бежит вода на вершине бугра.
Я старательно объясняю моему собеседнику происхождение бугра и ручья, рисую на бумаге схему. Он внимательно слушает, как будто со всем соглашается. Но в его глазах я вижу недоверие. Легенда проще, понятнее, красивее. Умирающий охотник, наверное, был добрый, святой. Он и заставил воду подняться кверху и служить людям.
— Какая вода, пить ее можно? — спрашиваю я.
— Вода хорошая, сладкая вода. Попробуй, мы всегда ее пьем, когда здесь бываем.
Потом я разведал недалеко от первого бугра такой же второй. На его вершине барсук нарыл норы, и вода тоже стала сочиться. Этот бугор тоже создан ручьем. Но ручеек покорил ветер, наносивший землю. Кто знает, быть может, в легенде о заповеди умиравшего охотника есть доля правды. На первом бугре вода тоже была засыпана землей, а когда вырыли могилу, она вышла на поверхность.
Много времени отнял у меня первый таинственный бугор. Солнце склонилось к горизонту, спала жара, и белый солончак сперва поголубел, а потом стал синим.
Я поспешил к кусту тамариска и разыскал знакомую тоненькую веточку. Оса-эвмена молодец! Закончила домик. Теперь не за чем наблюдать. Но я не досадую и благодарю маленькую строительницу за то, что она привела меня к прозрачному прохладному ручью, вытекающему из таинственной глубины земли.
В ущелье Кзылаус мы остановились у ручья рядом с большой темно-коричневой скалой. У ее основания валялось много камней, всюду на скале тоже лежали камни, готовые скатиться вниз. Время, жара и холод, дожди и снега разрушили большую скалу. С вершины скалы хорошо видно ущелье и узкий вход, отграниченный красными скалами, похожими на оскаленный зубастый рот. Тут можно и заняться записями.