Комары и мухи или, как их называют энтомологи — Двукрылые, составляют специальный отряд насекомых, насчитывающий около ста тысяч видов. У всех них только одна пара крыльев, тогда как от второй пары остались лишь крошечные придатки, так называемые жужжальца, по-видимому, играющие роль органов равновесия. Все они превосходные летуны, а мухи среди них считаются самыми непревзойденными по быстроте, необыкновенной виртуозности и совершенству полета. Создаст ли когда-нибудь человек летательный аппарат, подобный тому, которым обладают мухи, мы не знаем.
Немало мух и комаров стало совсем бескрылыми.
Отряд Двукрылых разбивается на два хорошо очерченных подотряда: Длинноусых двукрылых или комаров и Короткоусых двукрылых или мух. К первому из них относятся насекомые, обычно обладающие нежным строением, тонкими длинными ногами и длинными усиками, иногда снабженными различными сложными выростами. У подотряда Короткоусых или мух усики крошечные, короткие, состоят из трех члеников, на вершине несут по щетинке, а телосложение более коренастое и плотное. У червеобразных личинок короткоусых двукрылых ротовые органы неразвиты, что связано с тем, что у них существует так называемое внекишечное пищеварение: личинки выделяют наружу пищеварительные соки, высасывая обработанную ими пищу. Часть личинок, окукливаясь, одевается снаружи твердой скорлупой-пупарием.
Комары и мухи в природе чрезвычайно многочисленны и разнообразны. Они очень широко распространены от тундры до тропиков, обитают решительно везде и всюду, приспособились к различной обстановке жизни. Различна и внешность комаров и мух. Но все они, в общем, небольших размеров, малоприметны, хотя обладают великолепием форм и расцветок. И жизнь их настолько разнообразна, что нет возможности в общих чертах рассказать о них коротко.
Здесь я описываю наиболее интересные и памятные встречи с двукрылыми, которые произошли во время многочисленных экспедиций по горам и пустыням Средней Азии и Казахстана.
Я прилег в прохладной тени большого ясеня. Легкий ветер приносит то сухой горячий воздух пустыни, то запах приятной влаги реки Чарын и ее старицы, заросшей тростником. Вокруг полыхает ослепительное солнце, такое яркое, что больно смотреть на сверкающие, будто раскаленный металл, холмы пустыни.
Закрыв глаза, прислушиваюсь. Птицы умолкли. Изредка прокукует кукушка. Низкими и тревожными голосами гудят слепни, неуемно и беспрестанно верещат цикады, иногда проносится на звонких крыльях какая-то крупная пчела, прогудит жук, нудно заноет тонким голоском одинокий комар, шуршат крыльями крупные стрекозы. Эта симфония звуков клонит ко сну. Еще слышится, будто звон сильно натянутой тонкой струны. Он то усиливается, то затихает, но не прекращается, звон беспрерывен, близок, где-то рядом, возможно, вначале просто не доходил до сознания, а теперь внезапно объявился. Не могу понять, откуда этот звук. В нем чудится что-то очень знакомое и понятное. Силясь вспомнить, раскрываю глаза. Дремота исчезает.
Надо мною летают, совершая замысловатые зигзаги, большие зеленоватые стрекозы. Проносится от дерева к дереву, сверкнув на солнце отблеском металла, черно-синяя пчела-ксилокопа, над кустиками терескена взметывается в воздух цикада, вблизи над ровной, лишенной растений площадкой, гоняются друг за другом черные осы-аммофилы. Здесь у них брачный ток, им владеют самцы, а самки — редкие гости. И, наконец, увидал, как высоко над землей у кончика ветки дерева вьются мириады крошечных точек, по всей вероятности, ветвистоусые комарики. Они то собьются в комок и станут темным облачком, то растянутся широкой лентой, слегка упадут книзу или взметнутся кверху.
Иногда, прорываясь сквозь листву, на рой падает солнечный луч, и вместо темных точек загораются яркие искорки-блестки. От скопления несется непрестанный звук, нежная песенка крохотных крыльев, подобная звону тонкой струны. Это брачное скопление самцов. В него должны влетать самки. Жизнь комариков коротка, пляска их продолжается всего лишь один-два дня.
Но вот забавно! Возле роя самцов все время крутятся неутомимые стрекозы, описывая круги, лихие повороты и замысловатые пируэты. Неужели они кормятся комариками?
Нет, крохотные комарики не нужны крупным хищницам, ни одна стрекоза не влетает в рой, не нарушает его строя, не прерывают их нежную песенку, и вместе с тем этот строй будто чем-то их привлекает. Они не покидают роя ни на минуту. Не нарушая его строя, вертятся возле него, почти рядом с ним все время, отлетая в сторону лишь на мгновение. Рой похож на центр боевых полетов стрекоз, этих воздушных пиратов.
Непонятно ведут себя стрекозы. Вижу в этом одну из бесчисленных загадок моих шестиногих приятелей. Надо скорее вооружиться биноклем и, соблюдая терпение, много раз проверить разгадку, убедиться в ее правоте.
В бинокле весь мир сосредоточен на маленьком кусочке неба. Все остальное отключено и как бы перестает существовать. Да, я вижу маленьких ветвистоусых комариков, несмотря на буйную пляску каждого пилота, различаю их пышные усы, вижу и большеглазых хищниц-стрекоз. Им не нужны нежные комарики, они жадно хватают кого-то побольше, направляющегося к рою, без пышных усов. Сомнений нет! Разборчивые кулинары охотятся только на самок ветвистоусых комариков, привлекаемых песней самцов. Только они, крупные и мясистые, — их лакомая добыча. Быть может, даже коварные хищницы так бережно относятся к рою ради того, чтобы не рассеять это хрупкое сборище нежных музыкантов.
Как бы ни было, рой неприкосновенен, он служит приманкой, возле него — обильное пропитание. И эта охота стрекоз, и песни самцов-неудачников, видимо, имеют давнюю историю и, наверное, в этом тугае повторяются из года в год много столетий.
Спадает жара. Ветер чаще приносит прохладу реки и рощи, а знойный и раскаленный воздух пустыни постепенно уступает прохладе. Смолкают цикады. Неуверенно защелкал соловей, прокричал фазан. Пора трогаться в путь. В последний раз прислушиваюсь к тонкому звону ветвистоусых комариков, мне чудится в нем жалобная песня тысячи неудачников, бездумно влекущих на верную погибель своих подруг.
Долго я шел по извилистому ущелью, одному из самых больших в горах Богуты. Вокруг громады черных скал, дикая, без следов человека местность, редкие кустики таволги, караганы и эфедры. Ущелье становится все уже, подъем все круче. Царит тишина. Иногда налетал ветер, шумел в тростниках, и снова становилось тихо.
Ущелье без воды, без богатой растительности, не стоит терять время на его обследование и лучше возвратиться к биваку. Но за поворотом показалась небольшая пещера, не более десяти метров. Она слегка поднималась кверху. После яркого солнца в ней темно. Осторожно ползу по острым камням. Неожиданно раздается тонкий нежный звон, потом будто кто-то бросает мне в лицо горсть песку.
Еще не привык к темноте и ничего не вижу. Пещера продолжает нежно звенеть. Наконец различаю массу насекомых. При моем появлении они, такие чуткие, всполошились, поднялись в воздух и стали носиться из стороны в сторону. Взмахиваю сачком и выбираюсь обратно на солнце.
На дне сачка копошатся нежные комарики с длинными ветвистыми усиками, «комарики-звонцы», как их называют в народе. Это они меня встретили звоном крыльев. Звонцы не могут жить без воды, их личинки развиваются в реках и озерах и непонятно, как они, такие нежные и хрупкие, могли оказаться в этой голой каменной пещере, когда вокруг не менее чем за тридцать километров нет ни капли воды.
Наверное, ветер занес рой комариков в это ущелье, и они, бедные, спасаясь от гибели, нашли здесь приют, временное пристанище, в котором не так сильно жжет солнце и не столь губительна сухость воздуха пустыни.
Но почему они меня испугались и, взлетев, стали метаться из стороны в сторону, не знаю.
Сегодня выдался ясный день. Над горами синее небо, южное солнце нещадно греет, пахнут хвоей разогретые ели, в воздухе повис аромат земляники. После похода по горному ущелью хорошо отдохнуть в тени деревьев возле речки. Она грохочет, пенится, сверкает брызгами, бьется о гранитные валуны и глухо стучит камнями, катящимися в воде. Возле реки свежо, прохладно, будто и нет жаркого солнца и сухого воздуха, который принес сюда из пустыни дневной бриз.
Из-за грохота бурлящего потока не слышно пения птиц. Но крики оляпки громче шума реки. Иначе ей нельзя: как перекликаться друг с другом. Вот она, эта загадочная птица, промелькнула над самой водой, уселась на мокрый камень, вздернула кверху коротенький хвостик, ринулась в бурлящий поток, в самый водоворот, пену, бьющуюся о камни, исчезла, будто потонула. На мокром камне, где только что сидела оляпка, появился серенький в мелких пестринках великовозрастный птенец, он покрикивает нетерпеливо, размахивает хвостиком и забавно приседает. Проходит несколько минут, и из пены выскакивает его мать, торопливо сует своему детищу корм, что-то кладет еще рядом и вновь бросается в бурлящий водоворот.
Пока оляпка бегает под водою, птенец неумело прыгает по камням. Ему еще рано следовать примеру родителей. Подводная стихия неведома, страшна, да и, наверное, опасна. На камнях над самой водой что-то есть, он находит там свою добычу.
Сколько я бродил по горам в поисках интересных насекомых, а заглянуть на речку не удосужился. Теперь, следуя молодой оляпке, спускаюсь к потоку и присматриваюсь к мокрым валунам.
В затишье над крошечным заливчиком, куда лишь легкой рябью доносится волнение мчащейся вниз воды, не спеша и вяло реет маленький рой насекомых. Взмах сачком, и я вижу комариков-бабочниц, крупных, с широко распростертыми в стороны крыльями. Они, я знаю, плодятся в земле и к воде не имеют прямого отношения. Любители влаги и прохлады бабочницы нашли здесь удобное местечко для брачных полетов.
В тени серого камня, в мелких брызгах над самой густой пеной висит в воздухе большой рой насекомых, каждый пилот мечется из стороны в сторону, падает вниз, взлетает кверху. Как они, такие маленькие и тщедушные, не боятся воды? Наверное, они особенные влаголюбы, нашли тень и сырость среди облака брызг.