Еще несколько видов очень крупных мух живет в пустыне, и я с ними хорошо знаком. Но не знаю их образа жизни, он неизвестен. Кто их личинки, чем они питаются, где живут, почему так забавны и доверчивы сами мухи. Впрочем, последнее мне понятно.
Крупные мухи пустыни не связаны с человеком, от него не зависят, живут сами по себе. А доверчивость объясняется тем, что так они привыкли себя вести с дикими зверями: джейранами, сайгаками, волками, лисицами. Какое дело этим животным до мух, что они могут сделать мухам хвостами, ушами да копытами! Человек же для них — тоже вроде большого и безопасного зверя.
На пути к Балхашу в пустыне Джусандала мы остановились на обед в сухом русле небольшого потока, пока готовили пищу, к нам пожаловали докучливые мухи, они, как всегда, с величайшей назойливостью поползли на все съестное. Поэтому мы возим большой кусок марли и прикрываем ею еду. Но изголодавшиеся мухи находят лазейки, забираются в посуду с едой, садятся на лицо, на руки.
Когда же пришла пора ехать дальше, все мухи перебрались в машину. Их следовало, как полагалось, на ходу всех выгнать, да забыли это непременное экспедиционное правило и привезли непрошеных пассажиров на вечерний бивак. Утром к мухам-путешественницам тотчас же присоединились местные мухи, и возле нас собралась порядочная компания. Картина обыденная для пустыни.
К картонной коробке из-под сахара еще с прошлой поездки прочно приклеилось несколько кусочков халвы. Она очень понравилась мухам. Наши мучительницы густой кучкой облепили лакомство, засуетились, стали ссориться. Хорошим угощением оказалась халва: и сладкая, и жирная, и пахучая! Всем желающим насытиться ею не хватало места. Большую часть мух отвлекли остатки халвы, и нам стало легче!
Как-то коробку из-под сахара, когда она опустела, за ненадобностью положили на землю, и на нее набросилась свора больших зеленых мух, их называют «падальными». Ярко-зеленые, с металлическим оттенком и зеркально блестящей поверхностью тела они, настоящие красавицы, все же не вызывали восхищения. При одном только слове «падальные» воображение рисовало неприглядную картину пристрастия этих красавиц к тому, что тронуто дыханием смерти и разложения.
Балхаш богат зелеными мухами, видимо, не случайно, чему способствуют дохлые рыбы, выбрасываемые волнами на берег. Когда же их нет, достается от мух человеку. Между прочим, эти мухи не пренебрегают и божественной добычей пчелок и бабочек и охотно, когда нет ничего другого, питаются нектаром цветов.
Сегодня вечером мы пренебрегли озером и остановились в холмах каменистой пустыни, покрытой редкими карликовыми кустиками боялыша. Солнце клонилось к горизонту, дул свежий и прохладный ветер. Думалось, что уж здесь-то мы отдохнем от мух! Но наша радость была преждевременной. Вскоре к нам пожаловала громадная стая мелких сереньких мушек. Откуда они взялись в этой безлюдной, почти мертвой пустыне, молчаливой, густо покрытой мелким щебнем!
Серые мушки оказались необыкновенными. Им было совершенно не ведомо чувство страха, отсутствовала обычная осторожность. Они забирались во все съестное, легионами лезли в чашки с чаем, тотчас же погибая в горячей воде. Мушиная рать навела на нас необыкновенную панику. Отмахиваясь от назойливых созданий, мы строили планы, как будем выгонять их на ходу из машины.
Но когда мы снялись с бивака на следующий день, ни одна серенькая мушка не отправилась нас сопровождать, все остались в своей родной голодной каменистой пустыне. И за это мы были им благодарны!
Глубокое ущелье Каинды протянулось с востока на запад. Вверху ущелья видны скалы и снега, а далеко внизу — широкая равнина со зреющими хлебами. Шумный ручей, бегущий по дну ущелья, разделяет два мира: лесной, занявший северный склон, и степной — южный и солнечный. Оба мира близки друг к другу, но сильно отличаются. Там разные растения, птицы и насекомые.
Степной склон опускается вниз крутыми хребтами. И здесь тоже не все одинаково, а сама вершина хребта, будто граница между двумя разными мирами. Один склон похож на кусочек пустыни, затерявшийся в горах Тянь-Шаня, с серой полынью, терпкой и душистой, другой — как настоящая разнотравная степь, пышная, с серебристыми ковылями. Наблюдать насекомых легче там, где растет полынь и земля слабо прикрыта травами.
Среди полыни голубеют кисти цветов змееголовника. Их венчики, похожие на глубокие кувшинчики, свесились вниз, и сразу видно, что не для всякого насекомого там, в глубине, припрятан сладкий нектар. Вход в цветок начинается маленькой посадочной площадкой, прикрытой небольшой крышей. Все это сооружение выглядит удобным, будто приглашает: «Пожалуйста, присаживайтесь, дорогие гости!» За узким входом в кувшинчик располагается просторное помещение, с его потолка, как изящная люстра, свешивается пестик и четыре приросших к стенке пыльника. Отсюда идет ход через узкий коридор в богатую кладовую.
Среди голубых цветов змееголовника звучит оркестр звенящих крыльев мух-неместринид. Эти мухи совсем не такие, как все остальные. Плотное тело их имеет форму дирижабля и покрыто густыми волосками. Большие глаза венчают голову, а длинный, как острая рапира, хоботок направлен вперед. Крылья мухи маленькие, узенькие и прикреплены к самой середине тела, совсем как у скоростного реактивного самолета. Неместриниды — особое семейство с немногими представителями.
Песни крыльев неместринид различны. Вот поет самая крупная, серая и мохнатая. Тоном повыше ей вторит другая, поменьше размерами и золотистая. Но чаще всех слышатся песни белоголовой неместриниды. Яркое серебристо-белое пятно на лбу, отороченное темным, хорошо отличает эту муху от других. Тело белоголовой неместриниды сильное, обтекаемой формы, как торпедка, нежно-бархатистое, в густых сероватых поблескивающих волосках. Она подолгу висит в воздухе на одном месте, чуть-чуть сдвинется в сторону, опустится вниз, подскочит кверху или боком, будто маленькими скачками, постепенно приблизится к голубому цветку. Это не обычный полет, а скорее плавное путешествие по воздуху в любом направлении. Такой полет называется стоячим. Он гораздо сложнее обычного и требует особенно быстрой работы крыльев. И у неместриниды они будто пропеллеры: узки, очень малы.
Белоголовые неместриниды перелетают от цветка к цветку, и звонкие песни их крыльев несутся со всех сторон. Часто песня слышится где-то рядом, и, прислушиваясь к ней, не сразу разыщешь глазами повисшее в воздухе насекомое. Один за другим обследует неместринида цветы, останавливаясь в воздухе и едва прикасаясь к венчику хоботком. Подходящий цветок она выбирает долго, ищет, где еще остался нектар, не пусты ли кладовые?
Но вот, наверное, из кувшинчика доносится аромат, песня крыльев повышается на одну ноту, маленький бросок вперед, ноги прикоснулись к посадочной площадке, мохнатое тельце исчезает в просторном зале, а длинный хоботок уже проник в узкий коридор и поспешно черпает запасы сладости. Только змееголовник заставляет прервать полет неместриниды. В остальные цветы она обычно на лету опускает хоботок и пьет нектар, ни на минуту не присаживаясь. Его там, видимо, очень мало, а может быть, и вовсе нет.
Насытившись, белоголовая неместринида висит в воздухе уже не перед цветком, а просто так и еще громче запевает свою песню крыльев. Я навожу на нее лупу медленно и постепенно, чтобы не напугать. Видно, что длинный хоботок поднят кверху, а все тело находится в небольшом наклоне. Для чего так? Быть может, ради подъемной силы встречного тока воздуха? Но для стоячего полета в этом нет необходимости, такое положение просто удобно для посещения цветов. Ведь они наклонены к земле, и залетать в них удобнее снизу.
Разглядывая муху, думаю о том, до чего изумительно ее сходство с маленькой тропической птичкой колибри! Такое же обтекаемой формы тело, длинный загнутый по форме узкого коридора кладовой цветка хоботок-клюв, маленькие узкие крылья, работающие в неимоверно быстром темпе. Совпадение не случайное. Колибри тоже питаются нектаром цветов и долгое время проводят в стоячем полете.
У белоголовой неместриниды задние ноги в полете вытянуты в стороны. В этом тоже кроется какой-то секрет аэродинамики полета. Остальные ноги не видны, они тесно прижаты к телу и, подобно шасси самолета, спрятаны.
Хочется подобраться снизу к висящей в воздухе неместриниде и посмотреть на нее детальней. Но большие темные глаза поворачиваются вместе с головой в мою сторону, сверкает серебряный лоб, песня крыльев сразу становится другой, переходит на низкие ноты, муха быстро уносится в сторону, исчезает из глаз, и только звон ее остается, он будто звучит где-то совсем рядом. Но это уже другая неместринида повисла в воздухе. Она присела на травинку, но почему-то не перестала петь крыльями. Зачем ей попусту тратить силы?
Не попытаться ли по звуку измерить количество взмахов крыльев в секунду? Задача сложная, но ее можно, пожалуй, решить при помощи совсем простого приема. В моей полевой сумке есть кусочек тонкой стальной ленты от карманной рулетки. Зажимаю один ее конец пинцетом и, оттягивая другой, заставляю звучать. Сантиметр ленты звучит слишком низко, на девяти миллиметрах звук выше, а на восьми миллиметрах — совсем, как пение крыльев. Потом по звучанию отрезка стальной ленты я определю быстроту взмахов крыла в секунду.
Неместринида не одинока в умении так быстро махать крыльями. Пчела делает около двухсот пятидесяти взмахов в секунду, комар почти в два раза больше. Каковы же мышцы, способные к такому быстрому сокращению! Организм позвоночных животных не имеет подобных мышц.
Пока я сравниваю песню крыльев неместриниды со звучанием стальной ленты, открывается и маленький секрет сидящей на былинке мухи. К ней подлетает другая неместринида, такая же по окраске, только чуть меньше и более мохнатая. Это самец. Песня неместриниды, сидящей на травинке, оказывается, призыв. После встречи с самцом неместринида-самка перестает обращать внимание на цветы и начинает крутиться между травинками, повисает над какой-то норкой, подскакивает над ней вверх и вниз, сопровождая этот прием совсем другим тоном. Но вот норка оставлена, и неместринида висит над какой-то ямочкой, потом еще долго и настойчиво что-то ищет над самой землей.