Внезапно одна из мух закрутилась в воздухе, за ней помчалась вторая, еще быстрее закружились мухи, их очертания исчезли, и над поверхностью камня со звуком сирены поплыло, медленно перемещаясь в разные стороны, белесоватое колечко… Это был необыкновенный по своей стремительности брачный полет.
Жаль, что со мною не было сачка! Бежать за ним обратно? Но бивак далеко, а за это время чудесные мухи могли улететь. Попытаться поймать шапкой? Но колечко увернулось в сторону, распалось, и мухи перелетели к другому камню.
Такой необычный полет был возможен только над свободной поверхностью, так как среди ветвей кустарников или даже сухих травинок изумительные и виртуозные летуны могли разбиться насмерть. На втором камне попытка поймать мух тоже оказалась неудачной, и потревоженные мухи скрылись.
С тех пор прошло очень много лет, в моих долгих путешествиях по пустыне более никогда не встречалось белесоватое колечко, не пришлось услышать пение крыльев, похожее на вой сирены. Так и остались неизвестными загадочные мухи.
После двух засушливых лет на третий год над пустыней прошли дожди, но не везде, а полосами. Кое-где осталась все та же обездоленная земля.
Мы едем в пустыню, и перед нами меняются ландшафты: зеленые в пышных травах предгорные степи Заилийского Алатау, разукрашенные цветами, повеселевшие полупустыни и пустыни, покрытые нежно-зеленой полынью и кое-где сочно-зелеными солянками. Но пустыня отцвела. Давно исчезли тюльпаны, потухло красное зарево маков, поблекли голубые озера ляпуль.
Мелькают мимо знакомые поселения: Капчагайск, Баканас, Акколь. Наконец, сворачиваем с шоссе и через десяток километров останавливаемся в роскошном, хотя и маленьком тугайчике, расположенном в понижении между барханами. В крошечном лесу из лоха совсем другой мир: тень, прохлада, влажный воздух. Здесь начало пустыни Акдала, зеленые островки леса на ней — остатки поймы реки Или.
Лето вступило в свои права. Давно отцвел лох, на нем завязались крошечные плоды. Покрылся крупными и круглыми стручками чингиль.
Спадает жара. Заворковали горлицы. Нехотя несколько раз щелкнул соловей, замолк, вновь взял пару нот и запел неторопливо и размеренно с большими паузами.
В чаще деревьев настоящее царство насекомых: целые рои мух-сирфид, мелких бабочек, пчел. На крохотную мелочь охотится эскадрилья небольших красноватых стрекоз. Милая компания этих охотников прибыла сюда с поймы реки Или. От нее не так уж и далеко, километров 15–20 по прямой линии. Стрекозы отличные истребители комаров.
Брожу по леску, присматриваюсь. В самом его центре красуется большой розовый куст кендыря. Он в почете у любителей нектара, больше всех на нем крутится сирфид.
Ночью спалось плохо. Мысли все еще были заняты городскими хлопотами, повседневными заботами. На рассвете, едва загорелась зорька, в глубокой тишине послышался гул крыльев насекомых. Он был громок и отчетлив. Неужели пришла пора брачных полетов мух-эристалий? Много лет ранее я видел происходившие на рассвете полеты этой крупной осенней сирфиды. Но вчера на цветах не встретилась ни одна из них. Да и место для нее неподходящее: личинки мухи развиваются в навозе, в уборных. Надо бы подняться с постели, выяснить, в чем дело. Сейчас все откроется!
В тугае гул крыльев еще громче, он везде, слышится со всех сторон, но в то же время будто бы рядом со мною. Но я не вижу, кто летает и так дружно работает крыльями, хотя и брожу по зарослям около получаса. Временами меня берет сомнение: ни на земле, ни над травами, ни между деревьями не вижу никаких насекомых. Какая-то несуразица! Что делать? Бросить поиски, махнуть рукой, признаться в своей беспомощности в таком, казалось бы, совсем простом деле.
Но вот, наконец, увидел. Среди густого переплетения колючих ветвей лоха летают мухи. Это мои вчерашние знакомые — мухи-сирфиды, крупные самцы с плоским поджарым брюшком, испещренным желтыми и черными, как у ос, полосками. Я раскрыл секрет их поведения и знаю, где их искать. Мухи летают только среди густых, сухих и колючих ветвей. Здесь они недосягаемы для птиц. Попробуй к ним подобраться! Неплохая черта поведения. Представляю, сколько прошло тысячелетий жестокого отбора, пока она была выработана. Все, кто выходил за пределы защитных колючек, погибали.
Как и следовало ожидать, в полете участвовали только самцы, и хор крыльев — мужской. Каждый пилот занимал свою небольшую территорию, как только в нее вторгался чужак, происходила дуэль: противники сталкивались головами, побеждал, главным образом, хозяин воздушного пространства. Возвращаясь на свое место после короткого сражения, он тотчас же принимался за прерванное занятие. Самок в этом обществе мух, беспрерывно работающих крыльями, я не вижу. Они будто не интересовались танцевальными упражнениями мужской половины, и рой, видимо, служил для созыва в скопление себе подобных и еще для каких-то других особенных целей, сопровождающих брачные дела.
Вдоволь насмотревшись на мух, возвращаюсь к биваку. Слава Богу, узнал откуда звуки полета насекомых, на душе стало радостно. Думаю, что вся эта большущая компания сирфид, заполонившая лесок, обязана своим процветанием кусту цветущего кендыря. Он кормит всю братию сладким нектаром, без него немыслимы бесконечные полеты. Еще, наверное, в леске было немало тлей, которыми питались личинки мух-сирфид. Благополучие тлей зависело и от заботы о них муравьев, их защитников. Здесь немало красноголовых муравьев Formica subpilosa. Процветание же муравьев поддерживалось насекомыми, обитателями маленького леса. Как бесконечно сложна и многогранна цепочка взаимных связей жителей любого уголка природы!
Маленький тугайчик на берегу озера Балхаш был чудесен. Здесь оказалось большое разнообразие растений, не то, что в других местах. Вокруг темной тенистой рощицы из туранги, лоха и тамарисков росли чий, терескен, прутняк, эфедра, кендырь, ломонос, разные полыни и множество других растений приречных зарослей пустыни. С севера к этому зеленому оазису подходила каменистая пустыня с редкими кустиками-карликами солянки боялыша, с юга ее окаймлял бирюзово-синий Балхаш. Среди великолепия растений высился необыкновенно высокий, густой и многоствольный тополь, покрытый обильной и пышной листвою. Он красовался далеко во все стороны, и мы заметили его за несколько десятков километров. Тополь маячил темным пятном и был хорошо заметен среди сверкающей синевы неба, озера и светлой выгоревшей на солнце пустыни.
Могучее по здешним масштабам дерево пользовалось вниманием птиц. На нем находилось три гнезда пустельги, явление редкое для столь близкого соседства хищных птиц. Сюда же постоянно наведывались мелкие птички. Из зарослей то и дело выскакивали зайцы и, остановившись, оглядывались на нас, редких посетителей этого маленького рая, коричневыми выпуклыми глазами, сверкая розовыми просвечивающими на солнце ушами.
Едва стали биваком и постелили на землю тент, как к нам тотчас же пожаловала египетская горлинка, завсегдатай городов и сел Средней Азии. Обычно эта миловидная птичка не живет вне человеческих поселений, здесь, в этом безлюдном месте, оказалась случайно. Какая-то забавная самостоятельная путешественница!
Горлинка настойчиво крутилась возле нас, соскучилась по человеку, бедняжка, отбилась от своих. Но была в меру недоверчива и вскоре исчезла. Отправилась дальше странствовать.
Кое-где среди зелени виднелись пятна цветущего вьюнка, и на них вертелось оживленное общество разнообразных насекомых. Тут были и большие ярко-желтые осы-сфексы, и похожие на них окраской и размерами осы-эвмены, и множество различных одиночных пчел, и осы-бембексы — охотники на слепней, а также иссиня-черные, с желтыми перевязями на брюшке осы-сколии. Наши неприятели — зеленые падальные мухи тоже лакомились нектаром, так как не могли найти свою исконную пищу, а божьи коровки поедали тлей на цветках.
Я охочусь с фотоаппаратом за насекомыми, но удача не сопутствует этому занятию. Мешает легкий ветерок, а также основательно припекающее солнце, от его тепла вся шестиногая братия необыкновенно оживлена и не желает спокойно позировать перед объективом.
Но вот на одном цветке вьюнка застыла, будто уснув, большая прелестная цветочная муха-сирфида. Опасаясь ее спугнуть, я медленно приближаюсь к ней, одновременно наблюдая за ее изображением. Муха смирна, неподвижна, как-то странно откинула крыло в сторону. Ее поза необычна. Жива ли она? Конечно, нет! Может быть, ее умертвил цветочный паук? Но паука нет, он тут не при чем! Тогда я вынимаю лупу, усаживаюсь на землю и принимаюсь выяснять, в чем дело.
Бедняжке, оказывается, не посчастливилось. Она ущемила в цветке свой массивный хоботок и, не сумев освободиться из неожиданной ловушки, погибла.
Маленький бледно-лиловый цветок вьюнка не имеет никаких ловчих приспособлений, его массивный пестик в виде шишечки на тонкой ножке окружен как бы двухрядным венчиком. Сирфида защемила свой хоботок, упершись его концом под шишечку пестика, а серединой — в вырезку внутреннего венчика. Поднялась бы на крыльях вверх, тогда хоботок легко бы выскочил из цветка.
Муха погибла давно, тело ее слегка высохло, а брюшко стало почти плоским. Внимательно присмотревшись, нахожу еще трех таких же неудачниц.
Какие сирфиды неумелые! Вон сколько разных насекомых лакомятся нектаром цветков, и ни с кем не случилось несчастья. Ну что же! «Не зная броду, не суйся в воду». Природа всегда немилостива к неудачникам и вечно занята их отбором, оставляя здравствовать самых ловких, сильных и умелых! Сирфида в своей жизни никогда не встречалась с таким цветком, быть может, потребуются тысячелетия, чтобы у нее путем естественного отбора появилось умелое отношение к этому коварному растению.
По крутому берегу Большого Чуйского канала тянется узкая полоска колючего осота. Его лиловые соцветия пахнут сильно и приятно. Многие цветы еще не раскрылись, некоторые уже давно отцвели и белеют пушистыми головками.