Пора было вставать, будить моих спутников и продолжать путешествие.
Поведение кузнечика меня озадачило. Оно не было случайным. Он хорошо знал свой участок, и появление на нем чужака вызвало что-то подобное разведывательной реакции. На следующий день я сел в машину и, прежде чем завести мотор и тронуться в путь, помахал рукой в сторону кустика, из которого звучали знакомые трели.
Вечером перед сном я прислушался: вокруг бивака стрекотали кузнечики. Песня одного из них мне показалась незнакомой и вместо того, чтобы забраться под полог, я вооружился магнитофоном и отправился на охоту.
Нелегко подобраться к осторожному насекомому. Вот, кажется, он уже рядом, можно записывать. Но музыкант чуток, вдруг замолк, насторожился. Изволь ожидать, когда закончится антракт!
Но я терпелив. Впрочем, по сравнению с другими кузнечиками, наш певец не столь уж и острожен. Я не знаю, где он, но индикатор прибора чутко отмечает его рулады. Теперь задача найти певца. Без него запись анонимна и лишена ценности. Тогда ставлю рычаг магнитофона на воспроизведение. Звуки из магнитофона действуют, соплеменник взбудоражен, отвечает, забывает осторожность, и лучик карманного фонарика выхватывает его из темноты. Вскоре я, счастливый, иду на бивак. На пленке — записи, а в садочке — их исполнитель.
Рассматриваю его, длинноусого, серенького в крапинках. Случайно попадается на глаза и самка этого же вида. Она точно в таком же одеянии, но с коротким, острым яйцекладом, загнутым как серп. Самочка взята в плен, посажена в садочек к самцу. Может быть, наш музыкант еще больше распоется.
Но в садочке царит молчание, слышен только легкий шорох листочков растений, положенных для еды. А утром?
Утром я застаю следы трагедии. Самка сидит на стенке садочка, облизывая лапки. Она, судя по всему, совсем недавно отлично насытилась… своим супругом. От него только крылья и ноги остались.
Вот негодяйка! — возмущается один из моих спутников. — Хороша любовь, если она основана только на гастрономических интересах!
У кузнечиков такое бывает сплошь и рядом, — успокаиваю я негодующего.
Как-то вечером в каменистой пустыне возле каньонов Чарына в темноте я услышал незнакомое нежное чириканье. Но сколько не искал музыканта, найти не мог. Певец был очень чуток и вовремя умолкал. А рано утром раздался тонкий визг. Моя собака Зорька в сильном смущении и нерешительности осторожно и тихо кралась за кем-то ползущим перед ней. Да это кузнечик Zychia vacca, замечательный своей странной внешностью. У него толстое брюшко, он весь в шипах, мелких пятнышках, полосках, настоящий неуклюжий пузатик. Вздутая переднеспинка кузнечика образовала объемную покрышку, под которой в большой щели трепетало что-то розовое и бунтовало звонким голосом. Кузнечик со всех ног торопился, катился шариком перед собакой, верещал, пугал ее.
Как он, бедняга, громко закричал, когда я взял его в руки, какую большую каплю едкой коричневой жидкости отрыгнул изо рта! Вздумал спасаться желудочным соком. В садочке пленник быстро пришел в себя, будто с ним ничего и не случилось, отлично закусил зелеными листочками солянки и принялся, по принятому у кузнечиков обычаю, тщательно и неторопливо облизывать свои большие лапки. Милая беспечность! Только что был в смертельной опасности и сразу же предался безмятежному обжорству. Я был удивлен и подумал о том, что человек неспособен к такой быстрой смене настроений.
Потом я научился разыскивать беспечных толстячков. Они, оказывается, забирались в кустики и там нежно стрекотали. На голой земле кустики были редки и располагались друг от друга на большом расстоянии, поэтому угадать, откуда неслась песня, не стоило большого труда. Впрочем, многие кузнечики неторопливо разгуливали и по земле, покрытой почерневшими на солнце камнями.
Найти самок долго не удавалось. Еще более толстые и грузные, они вели себя благоразумней, отличались большой осторожностью. Одну из них я встретил, когда она, неловко переставляя свои большие светлые ноги и поблескивая длинным черным яйцекладом, неторопливо направлялась на призыв самца-запевалы.
Она тоже выразила энергичный протест пленению, испустив громкий скрипучий вопль и грозясь коричневой каплей желудочного сока. У самки на спине был такой же звуковой аппарат, как и у самцов: большая покрышка из сросшихся надкрылий, а под ней розовый комочек.
Раньше кузнечики-зичия были очень редки. Только в этом году их почему-то стало много. В пустыне им, тихоходам, трудно встретиться друг с другом, поэтому надо уметь петь обоим.
В садочке парочки плененных кузнечиков набросились на заячью капусту. Она им очень пришлась по вкусу и никогда не надоедала. Жили они хорошо. Верещали, если их брали в руки, иногда пели, хотя и не так охотно, как на воле, а более грубо и отрывисто. Быть может, это была вовсе и не песня, а выражение недовольства и протеста неволе.
Очень интересно разгадать сигналы кузнечиков-зичия, проследить, как поет самка. Быть может, у них существует особый и не столь простой язык. Когда-нибудь это выяснят любознательные энтомологи.
Голая пустыня едва покрылась зеленой травкой. Поздней весной все же прошли дожди, и земля понемногу оживает, пробуждается. По траве скачут кобылки-тметисы, бродят богомолы. Их появление меня удивляет. Я хорошо знаю это место у подножия Чу-Илийских гор. Здесь три года подряд царила сильная засуха, и все живое замерло, сгинуло, исчезло. Откуда же весной взялись взрослые богомолы и кобылки-тметисы? Неужели замерли на время засухи, переждали ненастные годы где-нибудь в укромных уголках и норках, а сейчас почуяли пробуждение пустыни, ожили от долгого сна.
Если только это так, то насколько хорошо приспособлены к суровым условиям жизни обитатели пустыни. Наверное, в долгой истории существования и развития вида такое случалось не раз.
Пока я об этом раздумываю, из-под ног с легким шумом вылетает кто-то большой, сверкает черными крыльями и садится у кустика терескена. Крылья эффектны на светлом фоне пустыни, залитой солнцем. Я без труда ловлю незнакомца и с удивлением узнаю в нем белолобого кузнечика Tettigonia albifrons. Он — обитатель полупустынь, степей и даже кустарниковых зарослей, и его появление здесь необычно.
Кузнечик недоволен моим вмешательством в его жизнь. Это самка с длинным яйцекладом, отлично упитанная, с полным и крупным брюшком. Широко раздвинув в стороны мощные челюсти, она отрыгивает большую каплю защитного желудочного сока, а потом ловко и больно хватает меня за палец.
Тогда я вынимаю из сачка только что пойманную большую ночную бабочку, темную совку. Кузнечик тотчас же хватает мой подарок цепкими ногами, запускает в тело жертвы челюсти и принимается перемалывать несчастную добычу.
Милая беспечность! Самку кузнечика нисколько не смущает то, что она в плену, что ее бесцеремонно держат за крылья. У нее отличнейший аппетит, он подавляет все остальные чувства.
Вскоре от бабочки ничего не остается, темные крылья ее падают на землю, а моя милая обжора с неменьшим аппетитом начинает уплетать вторую бабочку, быстро разделывается с нею и, закончив трапезу, принимается тщательно облизывать лапки своих ног.
Давно знаю я белолобого кузнечика, знаю и то, что многие кузнечики любят при случае поразнообразить пищу вегетарианца плотоядной диетой хищника, но я не представлял, что кузнечик может быть таким отъявленным хищником. Ну что же! Коли так, то надо попытаться найти еще что-либо съестное. Нагибаюсь к земле, чтобы схватить небольшую кобылочку, и тотчас же отшатываюсь в сторону от неожиданного зловония, трупного запаха. Передо мной в небольшой ямке лежит громадная, с большущим черным брюшком фаланга. Она мертва, и легкий ветер обдувает ее золотистые волосы. Над нею уже трудятся несколько муравьев бегунков, пытаются свежевать добычу.
Никогда не видел фалангу с таким большим брюшком. Неужели она, столь жадная и неумеренная в еде, погибла, объевшись чего-либо? Нет, больше не буду кормить белолобого кузнечика. Хватит с него, пусть немного попостничает, чтобы не составить компанию фаланге!
Белолобого кузнечика я привез в город и поместил в просторный садок вместе с десятком разнообразных кобылок. Думалось, что их не столь просто поймать. Но за два выходных дня белолобый кузнечик расправился с ними. Перед моими глазами предстало печальное зрелище. Все десять кобылок исчезли. От них остались лишь кончики ног да крылья. В углу же садка сидел непомерно растолстевший кузнечик.
Я нашел во дворе лаборатории кобылочку Apricarius и бросил в садок. И его тотчас же постигла незавидная участь. Этот кузнечик оказался отъявленным хищником и неумеренным обжорой.
Обычно взрослое насекомое живет ровно столько, сколько надо для продолжения потомства. Как только заботы о детях закончены, наступает смерть. Получается по-деловому: сделал дело, выполнил свое жизненное назначение и — уходи.
Но нет правил без исключений. Очень редко, но все же случается видеть среди насекомых старичков, которые закончили все свои дела, но некоторое время еще продолжают жить. С двумя такими старичками мне и пришлось встретиться. Оба они были кузнечиками.
Как-то в горных лесах Заилийского Алатау у ручья среди деревьев на песчаной площадке, освещенной солнцем, увидел самца хвостатого кузнечика Tettigonia caudata. Его длинные усики едва шевелились, передняя нога была сломана, одно надкрылье разорвано. Кузнечик лежал на боку, подставив солнцу свое дряхлеющее тело и, потревоженный, нехотя отполз в сторону. Куда делась его стремительность в прыжках, быстрота и ловкость? Теперь он ко всему равнодушен, отвернулся от самого большого лакомства — большой кобылки-гомфомастакса. Когда же за лесистые вершины гор скрылось солнце, и на площадке похолодало, он совсем застыл. Но жизнь упорно держалась в его теле. Через два дня я нашел кузнечика на том же самом месте такого же вялого и ко всему равнодушного. Только к пятому дню исчезли у него признаки жизни, а еще через два дня кузнечика стали растаскивать на части муравьи.