Черные кузнечики путешествовали с нами через Центральный Казахстан, побывали на озере Зайсан, потом на озерах Сассык-Куль и Ала-Куль и благополучно добрались до города Алматы.
На столе возле окна, видимо, было лучше, чем в тряской машине, и кузнечик залился песенкой. Но когда я их обоих пересадил в просторный садок, он замолчал на несколько дней, пока не освоился с новым жилищем.
Оба кузнечика очень любили свежий корм и с аппетитом грызли зеленые листочки трав. Они очень к нам привыкли, спокойно сидели на руках, вращая во все стороны усиками. Впрочем, самка, более скрытная и осторожная, чаще пряталась в траве. А самец… Он пел прилежно и часто весь сентябрь. Песня его раздавалась днем и ночью даже в октябре, когда деревья уронили на землю желтые листья, а на родине уже с неба падали белые снежинки. Потом самец стал лениться и, наконец, затих вместе со своей подругой на сухой траве, как живой, с расставленными в стороны усами и блестящими глазами.
Мы с облегчением вздохнули, когда спустились к реке. В пустыне Карой мы чувствовали себя как на раскаленной сковородке. Здесь же прохладней, влажнее, можно забраться в воду, остыть.
Весна выдалась сухой и жаркой, и пустыня вскоре пожелтела, выгорела, поблекла. У реки Или в ущелье Капчагай видна тоненькая полоска зеленых кустарников чингиля, барбариса и тамариска. А у самой воды тянется зеленая полоска низенькой травы.
Только я заглушил мотор, как услышал короткие и выразительные чириканья сверчков. И это в самый разгар дня и сияния солнца! Неужели сверчкам не хватает ночи? Сейчас ночи самые короткие. Где же они прячутся, ведь берег почти голый? В полоске зеленой травы?
Хожу и прислушиваюсь. Но разве уследить, где распевают сверчки. Подойдешь чуть ближе, и они замолкают. Старая-престарая история. Я долго ходил в этой зоне молчания, а подальше от меня слышалось громкое чириканье ретивых шестиногих музыкантов. Впрочем, сверчки так ночью не поют. Наверное сейчас они дают о себе знать, настраивают скрипки, готовятся к вечерним концертам и музыкальным состязаниям.
Начинаю поднимать камешки и палочки, заглядываю во все щелочки на полоске зеленой травы у самого берега, вдруг случайно натолкнусь на музыкантов. На них надо взглянуть, кто же они, к какому виду относятся те, что поселились здесь у реки.
Но поиски безуспешны. Зеленую полоску заняли крошечные муравьи-тетрамориумы. Их здесь миллионы, одно сплошное государство Тетрамория. Кое у кого из муравьев на корнях пырея ползучего нахожу щитовок, покрытых длинным белым пушком. Они — муравьиные коровушки, кормят своих покровителей сладкими выделениями. Одна большая даже выбралась наверх, тихо ползает. Ветер шевелит длинные волоски ее белой шубки. Когда я бросил ее в пробирку со спиртом, она внезапно преобразилась. Белые нити мгновенно растворились в спирту, и стала моя добыча голеньким розовым червячком.
Еще в зеленой полоске встретилась другая мелкая живность: жуки-стафилины, жуки-слоники, жуки-притворяшки, маленькие мокрицы. Но больше всех, пожалуй, больших и маленьких пауков-бродяг. Видимо, здесь неплохие охотничьи угодья, коли сюда их столько собралось.
Сверчков же нет. Только слышатся их чириканья. Случайно у самой воды поддеваю ногой крупный камень, и из-под него во все стороны прыгают сверчки. Их здесь уйма! Тут и влажно, и тепло, и между камнями находятся неплохие щели-укрытия. Кое-кто из них, спасаясь, в панике поднимается на крылья, но быстро садится на землю и прячется в первую попавшуюся щелку. Сверчки неважные летуны.
Так вот вы где проводите знойное время! Понял я, в чем дело: сверчки для своих брачных дел собрались в большое скопище, одновременно спасаясь от засухи и жары пустыни. Я случайно и попал на одно из них.
Интересно, что же будет вечером, какие они станут устраивать концерты? Сверчков я легко узнал. Назывались они Двупятенными — Gryllus bimakulatus. Вечером возле нашего бивака раздался такой громкий концерт, какого мне еще не приходилось слышать.
Забавную особенность я подметил у насекомых-музыкантов. В садочке на окне моей комнаты живут солончаковые сверчки Gryllus odicus. Пение их удивительно нежное, звонкое и приятное. Знакомые, приходящие ко мне, привыкли к тому, что наши разговоры сопровождаются аккомпанементом сверчковых песен. Но постепенно мои шестиногие музыканты стареют, поют тише и неохотно, а вечером начинают свои концерты с запозданием.
— Что это ваши сверчки молчат? — спросил как-то один из моих посетителей.
— Разленились! — ответил я небрежным тоном.
— То есть, как так разленились. Разве им свойственна лень? — удивился собеседник.
— Конечно! Впрочем, если хотите, я их могу заставить петь.
— Заставить! Странно. Как можно заставить сверчков петь?
— А вот послушайте.
И я стал насвистывать мотив веселой песенки. Мои пленники тотчас же откликнулись на нее дружным хором. Их было несколько в одном большом садке. Попели немного и снова замолчали. Удивлению моего знакомого не было конца.
И вы всегда их так заставляете петь? — стал он допытываться.
Почти всегда.
— И всегда этой веселой песенкой?
— Да, только этой самой.
— А можете и сейчас снова заставить?
— Да, если желаете.
И веселая песенка вновь оказала свое магическое действие. Знакомый, который был энтомологом, покинул меня в недоумении.
Нет, — сказал он на прощание, — тут какая-то дрессировка, трюк или что-либо подобное.
В известной мере он был прав. Я пошутил над ним, и веселая песенка была, честно говоря, ни при чем. Просто еще раньше я заметил, как сверчки, живущие в моем садочке, откликаются пением на резкие, но не слишком громкие звуки, когда приходит пора вечерних песен. Очевидно, для начала музицирования необходим запевала или просто звуковой раздражитель. Конечно, этот раздражитель действует рефлекторно, но не всегда и не везде. Песенка, которую я насвистывал, случайно совпала с тем состоянием, когда мои пленники были готовы петь, но им не хватало запевалы. Вечером в пустыне всегда находится такой запевала. Обычно он самый молодой и ретивый, подающий пример первым, постепенно к нему подключаются остальные, и вся пустыня начинает звенеть от многоголосого хора.
Большое красное солнце опускалось в пыльную дымку, нависшую над горизонтом пустыни. Раскаленная земля медленно остывала, источая терпкий запах низенькой серой полыни. Синие тени легли в ложбинки, колыхнулись и закрыли землю. Загорелась первая звезда. Потянуло приятной прохладой. Вместе с сумерками повсюду разлилась удивительнейшая тишина и будто завладела утомленной от зноя пустыней. И вдруг издалека, со стороны угрюмых скал, торчащих, как оскаленные зубы, раздалась трель пустынного сверчка, такая неожиданная, звонкая и чистая. Смельчаку ответил другой, отозвался еще один, и внезапно, как по команде, отовсюду понеслась дружная громкая песня. И зазвенела на всю ночь пустыня…
Под утро сквозь сон я слышу, как из многоголосого хора выделяется особенная трель, звучащая из одинокого кустика терескена. Она будто звонкий колокольчик. Издалека с нею перекликается другая такая же. Жаль, что зарделся восток, первые лучи солнца упали на красные скалы, а сверчки сразу все до единого замолкли.
Потом я долго осматривал каждую веточку и каждый листик терескена. Только здесь, в этом кустике, мог сидеть таинственный певец. Наконец легкое движение выдает его, и я вижу продолговатое зеленое тельце, стройные, тонкие, как палочки, ноги, маленькую головку с темными выразительными глазами, длинные нежные, будто ниточки, усики и изумительные широкие, совершенно прозрачные, как стекло, в изогнутых жилках, крылья. Они не способны к полету и превратились в музыкальный аппарат, своеобразный орган сигналов. Кузнечик назывался трубачиком (Oecanthus turanicus), и первая встреча с ним запомнилась надолго.
Трубачик — южанин. Пустынные горы, особенно с каменистыми осыпями, в которых он прячется на день, — его любимые места. Но он живет и высоко в горах, почти у самых еловых лесов, но только на южных и остепненных склонах, хорошо прогреваемых солнцем. Одежда трубачика не блещет красками: она соломенно-желтая или зеленоватая, большей частью под цвет высохших трав. Трубачики, живущие среди сочной зелени, обладают более ярким зеленым костюмом, так что этот сверчок может сливаться с фоном окружающей растительности.
Пришлось потратить еще немало времени в поисках других трубачиков, просмотреть множество кустиков. Мне посчастливилось, и еще два таких сверчка оказались пленниками. Дома им был предоставлен обширный садок из проволочной сетки.
Сверчкам не нравилась непривычная обстановка. Уж очень они были осторожны, все видели, все слышали и всего пугались. Шум проезжавшего мимо автомобиля, крики играющих детей, звон посуды, неожиданный свет электрической лампы, телефонный звонок и уж, конечно, движение в комнате человека — все настораживало.
Но шли дни, и сверчки понемногу освоились с необычной обстановкой, перестали бояться. Однажды ночью не выдержало сердце степных музыкантов, полились трели звонких колокольчиков и сразу же напомнили стынущую после знойного дня пустыню.
Как всегда в таких случаях беспокоило, чем кормить музыкантов. В садке был сервирован богатый стол вегетарианцев: несколько ягод винограда, кусочки дыни, арбуза, яблока и помидора. Но все яства остались без внимания. Они оказались слишком необычными для жителей жаркой пустыни.
Тогда в садок была положена трава. Она понравилась, сверчки изрядно ее погрызли, набили ею свои зеленые животики и, набравшись сил, запели на всю ночь, да так громко, что пришлось прикрыть дверь в комнату.
Трава в садке быстро подсыхала. Иногда ее приходилось обрызгивать водой через проволочную сетку. Сверчкам нравился дождь, они пили капельки влаги, а от смоченной травы шел чудесный запах, как в жаркий день на сенокосе, и в комнате становилось под пение сверчков совсем как в поле.