Громкое пение трубачиков через открытые окна разносилось на всю улицу, и нередко прохожие останавливались возле нашей квартиры и слушали степных музыкантов. Только никто не подозревал, что сверчки сидят вовсе не в траве палисадника большой улицы, а в клетке на подоконнике.
Трубачики оказались большими собственниками. Вскоре садок был негласно разделен на три части, и каждый из трех сверчков сидел на своем месте, знал только свою территорию и на чужие владения не зарился. Так, видимо, полагалось и на воле. Не зря говорится в старой русской пословице: «Всяк сверчок знай свой шесток».
Как-то садок переставили на освещенное солнцем окно. Пленники тотчас же оживились, выбрались наверх и, обогревшись, стали усиленно облизывать свои лапки. Кстати, так делают и многие кузнечики, только зачем — никто не знает. После солнечных ванн трубачики всю ночь напролет распевали громкими голосами. С тех пор стало правилом греть их на окне.
У трубачиков был строгий распорядок. Свои концерты они начинали ровно в девять часов вечера. Искусственный свет в этом отсчете времени не имел значения. Трубачики были пунктуальны, даже если окна закрывались шторами, и зажигался свет. Чувство времени у них было развито необычайно. Они обладали какими-то таинственными внутренними часами.
Мы все привыкли к такому распорядку дня питомцев, и нередко, бывало, кто-нибудь, услышав трели, удивлялся:
— Неужели уже девять часов? — Или недоумевал: — Что-то долго не поют сверчки сегодня, неужели еще нет девяти?
Как-то вечером я вздумал сверчков прогреть электрической лампочкой. Неутомимые музыканты прервали свои песни, забрались повыше, ближе к теплу и, размахивая длинными усиками, принялись за любимое занятие — облизывание лапок. И после этого перестали петь. Молчание было упорным и продолжалось три дня. Что случилось с моими пленниками?
Видимо, ночной прогрев сбил весь ритм их жизни, разладил механизм внутренних часов. Ведь теплу полагалось быть только днем.
Наступала осень. Стали прохладнее ночи. Сверчки с каждым днем пели все реже и тише. Вот замолк один, потом другой. Но третий, самый звонкий, все еще продолжал весело и громко распевать песни.
Пожелтели на деревьях листья и, опав на землю, зашуршали под ногами прохожих. Утрами на землю ложился тонкий белый иней. В пустыне свистел холодный ветер, приподнимая с сухой земли столбы пыли, и гнал перекати-поле. Все трубачики давно закончили свои жизненные дела и погибли, оставив зимовать яички. А мой музыкант не сдавался, и нежная трель колокольчика неслась ночами из проволочного садка. Замолк он неожиданно 29 октября, за день до непогоды, туманов, дождей и первого снега. Спрятался в самую гущу травы и уснул. И сразу в квартире стало как-то пусто, не хватало трубачика и его веселых песен.
Прохладное утро с легким освежающим ветром промелькнуло, как всегда, быстро. Исчезли в ущелье тени, показалось солнце, наступил зной. Красные скалы, черный щебень и сухая земля, едва прикрытая мертвыми травами, быстро стали горячими.
В узкой полоске густых тростников бежит ручей. Здесь можно устроиться на день. Вот только некуда деваться от скрипучих криков цикад. Их масса. Всюду сидят эти шумные создания, без конца скрипят и скрипят. Вся земля изрешечена их норками, везде на ней валяются пустые шкурки личинок, навсегда покинувших свои подземные жилища юности. Может быть, уехать от этого места подальше? Но вокруг на десятки километров мертвая жаркая пустыня, поэтому очень трудно расстаться с ручейком в тростниках.
Медленно, как тяжелый сон, проходит жаркий день, ничего не оставляет в памяти. Наконец, в ущелье ложатся глубокие тени, за скалы скрывается солнце. Веет прохладой. На душе отрадно. И не только оттого, что уже не струится по телу пот и хочется пить, а потому, что прекратился этот ужасный крик цикад, сверлящий мозг.
Вместе с прохладой на горы опускается удивительная тишина. Отчетливо слышен далекий крик горной куропатки, легкий шепот тростника, нежный шорох крыльев стрекоз. Мимо, извивающейся лентой, поползли муравьи-жнецы. Каждый труженик уже тащит семечко тюльпана. Но когда потемнели красные горы, потухли облака, и опустились сумерки, на каменистой осыпи раздалась робкая и нежная трель сверчка-трубачика. Она повторилась с осыпи на противоположной стороне ущелья, в перекличку быстро включились еще певцы, и через несколько минут зазвучал хор тысячи азартных певцов. На смену дневным музыкантам пришли ночные. И ничего не осталось от тишины.
Я брожу с фонарем в темноте по горам, слушаю песню многоголосого хора. Но неожиданно возле меня все смолкает. Необыкновенно чуткие сверчки тотчас же прерывают песни при моем приближении. Как теперь найти их в каменистых осыпях сложнейшего лабиринта ходов между камнями.
За многие годы путешествий в душные летние ночи, проведенные в пустыне, когда все звенело от песен кузнечиков и сверчков, ни один певец не отваживался подавать голос вблизи бивака. Кузнечики и сверчки, очевидно, отлично чувствовали издалека присутствие даже спящего человека. Вокруг нас всегда существовала мертвая зона, которая простиралась на 50–100 метров. Лишь один раз вблизи палатки устроился сверчок. Его голос казался таким громким, что пришлось выбираться из спального мешка, чтобы прогнать непрошеного солиста.
В одном из зарубежных журналов как-то появилось сообщение о том, что кузнечики способны воспринимать ничтожнейшие колебания почвы, равные диаметру нескольких молекул. Кузнечики и сверчки пустыни тоже обладали этими удивительными качествами.
После жаркого дня небо покрылось облаками, и ночь выдалась жаркой и душной. Песни сверчков гремели над темными горами. Только под утро ушли тучи, стало прохладно, и смолкли наши истязатели. Я не пытался их разыскивать. Но кто бы мог подумать, что случай поможет мне завладеть десятком сверчков. Впрочем, помог не случай, а автомобили.
Ущелье Чулак-Джигде, где мы остановились, было «проходным», через него изредка проезжали автомашины из приилийской пустыни на плоскогорье. В нескольких метрах дорога пересекала сухое русло горного ручейка. Пробегая по тростниковым зарослям, он уходил под землю. Но ночью вода добиралась до дороги и здесь, на уплотненной машинами земле, собиралась тремя небольшими лужами. В одной из них плавали забавные сверчки-утопленники с прозрачными крылышками. Были среди них и самки, и самцы. Многих из них замело илом и раздавило колесами машин. С интересом я разглядывал незнакомцев. Так вот вы какие, неуловимые. Как же вы попали в воду?
Лужа как раз лежала на прямой линии между двумя каменистыми осыпями. Здесь проходила их невидимая и каким-то способом помеченная дорога, по ней, перекликаясь музыкальными сигналами, сверчки наведывались друг к другу. Предположение казалось невероятным. Но тогда почему в двух таких же лужах утопленников не было.
На следующий день из той же лужи я вытащил еще несколько утопленников.
Бедные сверчки! Жители сухих пустынных гор, они были совершенно беспомощны в воде.
Приходит время, когда непомерно жадная к еде самка ядовитого паука каракурта становится вялой и равнодушной к окружающему. Ее матово-черное брюшко делается большим, почти круглым, и слегка лоснится. Наступает пора откладывать яйца. Обычно, в утренние часы самка внезапно оживляется. Полная и грузная она ползает по своим беспорядочно раскиданным тенетам, протягивает в логове новые нити, убирает старые. Затем паук начинает еще больше торопиться, выплетает маленький конический колпачок, быстро-быстро перебирает задними ногами, подхватывает ими паутинную пряжу, выходящую из сосочков на конце брюшка, прикрепляет к нему комок рыхлой паутины. Потом прижимается к рыхлой паутине и замирает. Из конца брюшка показывается тягучая оранжево-красная жидкость с плавающими в ней яйцами. Размером с фасолину она повисает в рыхлой паутине. Тогда вновь начинаются энергичные движения ногами, и спешно накладываются нити. Постепенно появляются контуры белого шарика, сквозь тонкие стенки которого еще некоторое время просвечивает его содержимое. Наконец, оболочка кокона становится плотной, непрозрачной, и домик для потомства готов. Тогда паук осторожно перемещает его в самое укромное и темное место логова, где и подвешивает к потолку рядом с коконами, изготовленными ранее.
Вытащим кокон из логова. Разрежем ножницами его оболочку. Тягучая жидкость, в которой плавали яйца, высохла. Из кокона тотчас же высыпаются оранжевые яички и, подпрыгивая, как мячики, раскатываются во все стороны.
В каждом коконе может быть от семидесяти до шестисот паучьих яиц, а всего одна самка каракурта способна произвести на свет несколько тысяч пауков. Вот это плодовитость!
В течение нескольких лет я долго и кропотливо изучал врагов каракурта и познакомился с ними. Среди них оказались и изумительно быстрые, отчаянные охотницы осы-помпилы, поражающие пауков жалом прямо в мозг, и целая компания чудесных наездников, истребляющих яйца каракурта, и какой-то воришка, таскающий яйца из коконов. Все они были разгаданы и, по мере возможности, их жизнь изучена. Только один воришка оставался неуловимым.
Он обладал острыми челюстями, так как умел ловко прогрызать кокон и опустошать его содержимое. Проделывал в них окошки всегда снизу, чтобы легче высыпать яйца. Видимо, он боялся каракурта, потому что в первую очередь грабил те коконы, хозяева которых почему-либо погибли или исчезли. Он, видимо, был очень ловок, так как мог, не запутавшись в тенетах, неслышно проникать в логово чуткого паука и, когда нужно, быстро убегал. Он не был большим, иначе не смог бы пробираться успешно между густыми нитями, но и не маленьким, так как сразу съедал содержимое всего кокона. К добыче своей он был очень жаден, всегда подбирал все яички, выкатившиеся из кокона.
Вот только с обонянием у воришки было не совсем хорошо. Он не мог отличить свежеприготовленные коконы с яйцами от старых, в которых уже были маленькие пауки. А паучков он не любил и, вскрыв кокон с ними, тотчас же его бросал. Поэтому воришка всегда делал лишнюю работу, прогрызая много коконов с паучками, прежде чем добирался до лакомых яиц. Впрочем, и этим он наносил большой вред каракуртам. Из разрезанного кокона паучки выбирались наружу. Им же полагалось зимовать в коконах, принимаясь за самостоятельную жизнь только весной. Паучки, покинувшие свое жилище, приготовленное заботливой матерью, погибали.