Но кто же они? Вооружившись сачком, принимаюсь за охоту. Кобылки все одинаковые, серые, длиннокрылые, я легко узнаю кобылку-летунью Aeolopus oxyanus. Здесь во время шторма, когда волны перекатываются через островок, им приходится покидать землю. Впрочем, сейчас кобылки на нее не садятся, все угнездились на травах, жизнь научила их не доверяться поверхности острова.
Глядя на то, как они ловко летают, я восхищаюсь: молодцы кобылочки, нашли необитаемый остров, маленький рай с безмятежной жизнью! Здесь достаточно зелени, и нет ни пичужек, ни мух-паразитов. Серебристой же чайке они не нужны. Она — рыболов.
Но как летуньи устраивают свое потомство, куда кладут кубышки с яичками? Почвы здесь нет, один голый щебень, заливаемый водой. Неужели прилетают сюда с берега? Вряд ли.
И еще здесь немало обитателей. Большие грузные пауки Aranea cornutus сидят в белом, сплетенном из паутины мешочке. Ловчих сетей не видно. Сейчас не до охоты. Вот наступит ночь, поднимутся в воздух мириады комариков, и нескольких наспех протянутых нитей будет достаточно, чтобы поймать добычу и насытиться ею до отвала.
На белых цветах я вижу пчелку, оранжевую осу, черного помпила. Кое-где ползают жуки-коровки. Здесь они также охотятся на звонцов, хотя их исконная пища — тли. Все они, жители материка, свободно посещают островок, прилетая с берега. Ну и, конечно, масса изящнейших стрекоз-стрелок реет между травами в поисках комариков.
Вот, кажется, и все мои находки. Муравьев здесь нет, негде им жить, нет земли, одни камни. На всякий случай принимаюсь переворачивать прибрежные камни. Под каждым из них много прибрежных уховерток. Им не нравится свет, солнце. Очнувшись от дневного сна, в величайшей спешке они разбегаются в стороны, прячутся. Уховерткам, как и паукам, здесь тоже раздолье. Комарики-звонцы в изобилии, всем хватает.
Я осмотрел весь островок, больше на нем нет ничего интересного. Хотя, возможно, где-то в зарослях приютились птенцы серебристой чайки. Уж очень тревожится за них мать, без устали летает над нами, покрикивая тоскливым голосом. Прощай, маленький островок с мирком его обитателей!
Недалеко от бивака медленно катится лавина овец, позади нее, покачиваясь в седле, едет на лошади чабан. На горизонте над пустынными горами застыли белые облака. Овцы мирно пасутся. Впереди отары важно вышагивают черные скворцы. Некоторые птицы уселись на спины овец, поглядывают по сторонам, отдыхают. Вот стайка скворцов, будто по негласному сигналу, внезапно взмыла в воздух, понеслась к горам и растаяла в синем небе. Через полчаса я вижу, как скворцы снова проносятся над отарой, и, резко спикировав, садятся на землю на пути движения овец. Или, быть может, это другая стая?
С интересом я наблюдаю в бинокль за поведением птиц. Отара совсем близко.
— Аман! — приветствую я чабана.
— Аман! — охотно отвечает он, протягивая коричневую обветренную руку.
— Почему скворцы возле отары ходят?
— Не знаю. Всегда так. Любят барана, наверное!
Много раз я наблюдал эту странную привязанность скворцов к отарам овец и не мог понять ее причины. И не только скворцов. Перед стадами домашних животных, почти перед самыми копытами ходят вороны, галки, грачи. И некоторые из них также усаживаются на спины пасущихся животных. Впрочем, я давно догадываюсь, в чем тут дело, и сейчас, мне кажется, предоставился случай проверить предположение. Ведь это не так уж и трудно, нужно походить немного рядом, присмотреться.
Предположение как будто оправдывается. Надо еще внимательнее посмотреть, убедиться, окончательно проверить. Нет, ошибки не должно быть!
Кому не приходилось ходить по полю, заселенному саранчуками. Шустрые кобылки, особенно когда их много, разлетаются или прыгают во все стороны из-под ног. Они очень хорошо ощущают приближение крупного животного, очевидно, по сотрясению почвы и, опасаясь погибнуть под его ногами, заранее спасаются. Тревога кобылок каким-то путем быстро передается друг другу, и насекомые дружно уступают дорогу. Эту способность насекомых угадывать опасность помогли выработать миллионами лет стада диких животных: туров, антилоп, лошадей, верблюдов.
Кому-то это объяснение покажется неубедительным, но достаточно пройтись по траве и, если только не слишком прохладно и многочисленные саранчуки не оцепенели, вы убедитесь в том, что ни один не попадет к вам под ноги и не будет раздавлен.
— Так что же тут удивительного! — скажет энтомолог скептик В любой обстановке кобылки спасаются тем, что прыгают подальше от опасности.
Это верно, только не при любой опасности и не всегда. Прыжок — крайняя мера спасения, но далеко не безопасная. Подпрыгнувшую над землей кобылку могут увидеть и схватить птицы, еж, волк или лисица, не пренебрегающие этой добычей летом. От них кобылки не прыгают.
Однажды я заметил, что меня настойчиво преследуют мухи-тахины. И, оказывается, не спроста. Они ожидали, когда из-под моих ног взлетят кобылки. В это мгновение мухи бросались на свои жертвы и откладывали им под крылья яички. Как бы опасаясь своих недругов, кобылки не желали прыгать, и только опасность быть раздавленным подавляла осторожность.
Я помню, как в Семиречье на Поющей горе, один раз невольно залюбовался токованием кобылки-савиньи. Она резко взмыла в воздух, совершая на лету отчаянные пируэты и потрескивая крыльями, падала на землю, заканчивая воздушный танец протяжной и звонкой трелью. На кобылку неожиданно набросилась каменка-плясунья, но промахнулась. Кобылка тотчас же упала в куст дзужгуна, и там на нее нашло что-то вроде оцепенения: я несколько раз пытался выгнать оттуда перепуганное насекомое, но оно не желало даже шевельнуться. Но вернемся к отаре овец.
Кобылки узнают о приближении животных. От страха перед копытами, пытаясь спастись, они прыгают во все стороны. В это время их и ловят скворцы.
Птицы отлично усвоили выгоду, которую можно извлечь от общения с овцами, и с большим успехом ею пользуются. Чабан в какой-то мере был прав. Действительно, скворцы любят баранов!
Сегодня мы никуда не едем, у нас дневка и целый день можно бродить по пустыне или по берегу Балхаша. Я иду по невысокой прибрежной гряде из щебня, покрытой редкими растениями. Солнце давно поднялось над горизонтом и основательно припекает. Но легкий бриз с озера и свеж, и прохладен.
В одном месте цветущий вьюнок прикрыл листьями гряду, расползся по ней большим зеленым пятном. Едва вступаю в эти крошечные заросли, как во все стороны разлетаются комарики-звонцы, скачут кобылки. Комарики тоже нашли здесь приют. А кобылки? Что им здесь надо? Что-то уж очень много их тут собралось. Неужели едят вьюнок? В его тканях содержится млечный сок, и любителей лакомиться этим растением немного. Впрочем, на щебнистом берегу Балхаша так мало растений: кустики гребенщика, кое-где низенький тростник, эфедра, полынь, да две-три солянки. И все! Я долго приглядываюсь, но не вижу следов погрызов на растениях. Странное скопище кобылок!
Продолжая размышлять над увиденным, иду дальше и резко останавливаюсь. В голову пришла неожиданная и забавная догадка. Она мне кажется сумбурной и невероятной. Но чего только не бывает в мире насекомых!
Здесь, на берегу залива Балыктыколь, особенно много ветвистоусых комариков. Вечерами они поднимаются в воздух брачными роями. Оплодотворенные самки летят в озеро класть яички. Самцы, выполнившие свое жизненное предназначение, падают на землю и погибают. Те, кто за ночь не успел завершить дела, прячутся на растениях и на обрывистых скалах, идущих вдоль берега, чтобы переждать жаркий день до следующей ночи. Комариками кормится громадная рать пауков, уховерток, скорпионов, фаланг, ящериц, а также многие мелкие птицы. Не едят ли их кобылки?
Задайте, читатель, подобный вопрос энтомологу, и вас сочтут ужасающим невеждой. Кобылки — типичные растительноядные насекомые. Никакая другая пища им неведома.
И все же, не рассчитывая на успех, я принимаюсь за опыт.
Несколько взмахов сачком над вьюнками — и в нем копошится изрядная кучка ветвистоусых комариков. Я становлюсь на колени и осторожно подсовываю примятого комарика на пинцете к голове богарного пруса, который устроился рядом со мной на земле, и вздрагиваю от неожиданности. Кобылка тут же хватает мой подарок, ее мощные челюсти работают как автомат, не проходит и доли минуты, как от комарика ничего не остается. Торопясь, я вытаскиваю из сачка другого комарика, но в это мгновение с плеча соскальзывает полевая сумка и с шумом падает на землю. Испуганная кобылка, щелкнув задними ногами, исчезает.
Тогда, окрыленный успехом, подсовываю другим кобылкам комариков. Да, они очень любят плотоядную пищу, уплетают ее за милую душу. Одна съела четырех комариков, другая — целый десяток, третья, обжора, умяла ровно двадцать штук. Едва успеваю подсовывать еду этой кобылке, и она, расправившись с очередной порцией, поворачивается во все стороны, помахивает коротенькими усиками, как бы спрашивая: «Где же запропастился мой обед?».
Эта кобылка оказалась рекордсменкой. Другие довольствовались десятком комариков, маленьким личинкам было достаточно двух-трех, чтобы насытиться, а рекордсменка умяла несколько десятков.
Поведение кобылок не было стандартным и изобиловало вариациями. Некоторые относились с предубеждением к первому комарику, затем, разобравшись в чем дело, принимались за еду так рьяно, что слышалось легкое похрустывание челюстей. Другие, будто опытные гурманы, тотчас же набрасывались на угощение. Кое-кто в испуге отскакивал в сторону, если комарик еще подавал признаки жизни, трепыхал крыльями и размахивал ножками. У других же от этого аппетит разыгрывался еще сильнее. И различали кобылки свою необычную еду по-разному: близорукие, вернее сказать «близколапые», опознавали подсунутого комарика только у самой головы, тогда как опытные и дальнозоркие замечали добычу почти за пять сантиметров. Стандарта в их поведении не существовало.