Кто же там угнездился за барханом у столбов, что он там делает? Но за барханом открывается пустыня, и ровная струнка столбов уходит к далекому горизонту. И никого нет, только сидят на проводах птицы, взлетают с них и обратно садятся.
Осторожно подхожу ближе, вынимаю бинокль и узнаю золотистых щурок. Они что-то тут делают, чем-то очень заняты и беспрестанно реют над небольшой зеленой низиной, поросшей травой. Здесь зимой скоплялся снег, и весной была вода, почва до сих пор сохранила влагу. На лету, слегка касаясь трав, пролетают птицы, что-то хватают, взлетают вместе с нею и садятся на провода.
Так вот откуда эти странные звуки! Стайка щурок затеяла охоту, но только не на пчел, считавшихся их исконной добычей, а на кобылок. Провода же для них — своеобразная кухня, в ней по особенному готовится пища. Зажатую в клюве кобылку щурки ударяют о провод. Два-три удара направо от себя и налево, и длинные ноги, обломки крыльев, непригодные для еды, падают дождем вниз. Только после такой обработки щурки заглатывают добычу и снова летят к зеленой ложбинке за очередной порцией еды.
Кто мог подумать, что щурки, считающиеся злейшими истребителями пчел, охотятся и на кобылок, применяя при этом своеобразный прием. Интересно узнать, сколько же кобылок они истребляют в природе? Наверное, немало! Зеленая ложбинка, этот маленький рай, куда собрались кобылки, стал для них кромешным адом.
На узенькой длинной белой косе, повернувшись головками к ветру, сидели крачки и несколько озерных чаек. Они не обратили внимания на нашего тарахтевшего моторчиком «Пеликана» (надувная резиновая лодка). Появление человека на острове их нисколько не обеспокоило. Над островом реяли чайки и, падая, как в воду, почти вертикально вниз, что-то склевывали с растений.
Берег был пологий, низкий. Шесть намытых волнами валов из окатанной гальки громоздились один за другим, свидетельствуя о мощной работе Балхаша и его былом высоком уровне воды. По краям росло несколько ив, да две каратуранги — разнолистных тополя. Кое-где виднелись куртинки эфедры.
За валами из галки располагалась почти голая пустыня, покрытая выгоревшей травкой. В понижениях, где когда-то были озерки, зеленели сочные травы, и по самой их середине виднелась голая потрескавшаяся светлая земля.
По ивам ползали красноголовые прибрежные муравьи Formica subpilosa. На голых валах одинокие деревья служили им единственной плантацией, на них содержались тли, и добывалась скудная пожива. Я перебрался через валы, но едва ступил на коренную землю острова, как из сухой и реденькой травы во все стороны поползли, поскакали, полетели кобылки и кузнечики, сверкая разноцветными крыльями. Их здесь было множество. В спешке бежали от меня небольшие богомолы. Прыгающей братии было так много, что, невольно следя за нею, я забыл обо всем окружающем. Кузнечики как будто принадлежали к одному виду, их самочки были серые, бледнокрылые, с коротенькими, черными и острыми, как кинжалы, кривыми яйцекладами. Кобылок при беглом просмотре можно было насчитать более десятка видов. Были тут и прусы, и атбасарка, и разные хортиппусы, и коренастые тметисы, и различные сфингонотусы. Нигде по берегам озера я не видел такого изобилия этих насекомых, как на этом острове.
Жизнь кобылок не была безмятежной. За ними, оказывается, беспрерывно охотились крачки и чайки и, набив свой желудок, предавались блаженному отдыху на косах.
За кобылками охотились не только чайки. Всюду в понижениях виднелись крупные и круглые норки тарантулов. В темноте жилищ поблескивали глазами сами хозяева, отменного размера пауки. Среди низеньких кустиков боялыша над землей на нескольких неряшливых паутинках сидели другие большие пауки Argiopa lobata. Обычно, этот хищник плетет большую и изящную круговую сеть. Здесь ему негде проявить свое искусство, нет тут ни высоких трав, ни крупных кустарников, за которые можно укрепить ловушку. Да и к чему она при таком изобилии добычи? Небольшие сети достаточны, всюду на них висели кобылки, опутанные белым саваном из паутинной пряжи. Многие кормились кобылками, не будь их, остров был бы пуст. На острове не паслись домашние животные, трава оставалась нетронутой, и поэтому, несмотря на обилие поедателей насекомых, на нем процветали кобылки и кузнечики.
Среди каменистых светло-желтых холмов, будто изумруд, в золотой оправе сверкает зелеными тростниками и голубой водой небольшое озеро. Оно живет, ему не угрожает ни жара, ни сушь, так как маленькая проточка соединяет его с Балхашом. На озере несколько лысух. Они настороженно рассматривают меня. Видна хатка ондатры. Ловят рыбу несколько крачек. Из зарослей рогоза поднимается с какой-то добычей канюк.
Завидев меня, крачки поднимают тревогу. На берегу среди скал находится их небольшая колония. А на канюка не обращают никакого внимания. Хищник их не трогает, с соседями полагается поддерживать хорошие отношения. Где-то здесь в скалах находится и его гнездо.
Возле озера с одной стороны полумесяцем протянулся низкий бережок. Снаружи он в сочных зеленых травах и солянках, а изнутри на нем проглядывает трава вперемежку с тростником. Полумесяц низкого бережка длиной не более двухсот метров. Из зеленой травы быстро вылетает большое насекомое и, пролетев метров двадцать, садится на землю. Оно очень осторожное. Но с каждым разом, взлетая и садясь, все ближе подпускает к себе. Вскоре я узнаю в незнакомке азиатскую саранчу. Ярко-зеленая, она очень красивая. Особенно красива и оригинальна голова с двумя синими полосами и прозрачными коричневыми глазами. В былые годы азиатская саранча размножалась во множестве и, собираясь в стаи, перелетала с места на место, пожирая на своем пути растительность. В древние времена из-за ее нашествий на поля народ жестоко страдал от голода. С ней теперь научились бороться, и о ее былой славе можно разве только прочесть в старых научных трактатах.
Случайно захожу на внутреннюю сторону низкого бережка и спугиваю не зеленую, а серо-желтую саранчу. Гоняюсь за ней и вижу, что она настойчиво держится своего участка, не желает перелетать на зеленый бережок, где станет более заметной.
Всего здесь на низком бережку не более двух десятков этих крупных кобылок, но каждая приобрела окраску фона, на котором выросла, и не желает перелетать в обстановку необычную. Из-за привязанности к определенному месту своей территории кобылки и приобрели соответствующую фону обстановки жизни окраску. И в этом сказывается преимущество привязанности к своему «дому», о которой мне удалось узнать давно на других кобылках.
Когда-то здесь много тысяч лет назад, в тяжелый для растений и животных засушливый период земли, ветер перевевал чистый песок. В одном месте наносил высокие округлые холмы, в другом — выдувал глубокие и округлые, как чаша, впадины. Потом климат пустыни изменился, стали перепадать дожди, песками постепенно завладели растения. Теперь пески, как море с застывшими волнами, покрыты зеленым ковром, под которым поверхность почвы густо пронизана тонкими крепкими корешками. О том, что под тонким слоем слегка потемневшей почвы находится слежавшийся песок, можно только догадаться по овражкам да по автомобильной дороге.
В этой пустыне, как и во многих других местах, множество небольших светлых холмиков размером чуть больше обеденной тарелки. Иногда эти холмики идут цепочкой или переплетаются замысловатыми линиями. Если найти такую свежую цепочку, сесть у самого последнего холмика с еще влажной землей и вооружиться терпением, можно увидеть, как холмик зашевелится, и кто-то снизу вытолкнет очередную порцию земли. Очень редко, если долго и тихо сидеть возле холмика, можно увидеть и самого хозяина. Он вознаградит терпеливого наблюдателя, высунет на мгновение свою голову, чтобы взглянуть на мир, сверкающий солнцем и напоенный сухим горячим воздухом. Физиономия у зверька забавная. Глаза — едва заметные точки, не больше булавочной головки, на конце мордочки сверкают белизной большие загнутые резцы. Это, конечно, он, слепушонка, неутомимый подземный труженик. Всю жизнь он роет ходы, ищет личинок насекомых, корешки и луковицы растений. Роется он неутомимо, беспрестанно, для того, чтобы найти себе пищу, а пища ему нужна для того, чтобы иметь силы путешествовать под землей в поисках добычи.
Слепушонка неуязвим для врагов. Под землей его не поймаешь, хотя у самого холмика его иногда поджидают волки и лисицы. Но охота эта утомительна и требует много времени.
Никто не подозревает, что в пустыне слепушонка совершает громадную работу, перелопачивает всю поверхность земли, рыхлит почву, делает ее проницаемой для воды и воздуха. Можно утверждать без преувеличения, что за 10–20 лет в местах, где обитает этот грызун, поверхность почвы им постепенно и тщательно перепахивается. А так как эта работа проводится постоянно, то польза от четвероногого землепашца получается очень большая.
Я брожу по заросшим холмам, приглядываюсь к следам работы подземного жителя. Холмики слепушонки — отменное место для многих насекомых. На них всюду устроились личинки муравьиного льва, и, не будь слепушонки, не было бы здесь этого насекомого. Холмики всюду пронизаны норками разных жуков-чернотелок, им тоже нелегко прокопаться через задернованный слой почвы. Некоторые норки принадлежат ящерицам. Любительницы песчаной пустыни, где в песке можно скрываться на ночь от многочисленных врагов, они тоже многим обязаны слепушонке.
Как только созревают яички в теле крестовой кобылки, она находит почву помягче и тонким брюшком проделывает норку, выделяя пенистую жидкость, которая склеивает частицы почвы и, застывая, делает их твердыми. Получается, как говорят энтомологи, кубышка. В нее и откладывает заботливая мать запас своих яичек. Холмики слепушонки — отличнейшее место для кубышек кобылки. Сколько их там напичкано, сразу не догадаешься. Весенние дожди, ветры разрушают старые холмики, и тогда давно отслужившие свое назначение пустые кубышки начинают выглядывать столбиками над светлыми пятнами выброшенной наружу земли. Проходит несколько лет, от холмика ничего не остается, а кубышка цела, ничего с нею не сделалось, и не оторвешь от нее случайно приставший к ней крохотный камешек. К чему такой запас прочности, в чем его необходимость?