– Это молодость машет крылом, – сказал он.
– Как! – вскричала графиня, вздрогнув, – ты полагаешь, что Гуго уже думает меня покинуть?
– Графу уж двадцать лет… а у орлят рано растут перья. Графу Гедеону было именно столько же, когда он уехал из дому на добром боевом коне. Притом же ваш сын встретился с прекрасной, как день, принцессой, и глаза его смотрят теперь гораздо дальше.
– Да, да, – прошептала графиня со вздохом, – та же самая кровь, которая жгла сердце отца, кипит и в жилах сына!.. Да будет воля Господня! – И гордо подняв, голову, удерживая слезы, она продолжала: – Чтобы ни случилось, совесть ни в чем не будет упрекать меня: из ребенка, оставленного мне графом Гедеоном, я сделала человека… мой долг исполнен.
Немного спустя, раз как-то Гуго, бодро приближавшийся к совершеннолетию, встретил под горой, на которой построен город Ош, красивую девушку; она придерживала обеими руками полы длинного плаща, в который был закутан её тонкий стан, и смотрела испуганными глазами на лужи грязной воды и на глубокие рытвины дороги, по которой ей нужно было идти: ночью прошёл сильный дождь и превратил эту дорогу в настоящее болото. Хорошенькая девушка сердилась и стучала щегольски обутой ножкой по камню, на котором она держалась как птичка.
Привлеченный её красивым личиком, Гуго подошел к ней и, желая помочь, спросил:
– Что это с вами? вы, кажется, в большом затруднении?
Девушка обратила на него блестящие и веселые карие глаза и, сделав гримасу, как дитя, которому не дают конфетки, отвечала:
– Да, и есть отчего!.. Меня ждут в той стороне, там будут танцевать… Я нарядилась в новенькое платье, а тут такая дрянная дорога… ямы, да грязь на каждом шагу! Ну, как же мне пройти?… Не знаешь, куда и ногу поставить. Просто, хоть плачь!
– Ну плакать тут еще нечего… вот сами увидите.
И прежде, чем хорошенькая девушка догадалась, что он хочет сделать, Гуго подхватил ее на руки и медленно зашагал через лужи.
– Но послушайте, что же это вы делаете? – вскричала она, стараясь освободиться, – с которых это пор носят людей таким образом?
Гуго забавлялся шуткой, остановился посреди дороги и весело, взглянув на хорошенькое личико, красневшее рядом с его лицом, спросил:
– Прикажете опустить вас здесь?
– Как можно! подумайте сами!
– Значит, вы сами видите, что вам надо тихонько оставаться у меня на руках и довериться моему усердию.
– Тихонько! тихонько! вы думаете, может быть, что мне так удобно? – продолжала она, оправляя руками складки своего измятого плаща. – Хоть бы уж вы не теряли по-пустому времени на разговоры.
– А вы хотите, чтоб я шел поскорей? Извольте. Но если мы упадем, то вы будете сами виноваты.
Он нарочно споткнулся, она слабо вскрикнула и уже больше не двигалась.
– Вот вы стали умницей… и я тоже стану осторожней. Ведь я хлопочу для вас же, чтобы не вышло беды с этими вот хорошенькими ножками.
Гуго прижал к себе немножко сильней незнакомку и лукаво доставил себе удовольствие пройти через дорогу, не слишком спеша. Перейдя на другую сторону, он осторожно опустил девушку на сухое место, где уже был мелкий песок. – Вот и все, сказал он, кланяясь.
Хорошенькая девочка была совсем красная и невольно рассмеялась.
– Однако, вы – порядочный оригинал!.. Схватили меня попросту, даже и не зная, кто я такая!
– Это был лучший способ познакомиться, а теперь, так как мы уже знакомы, можно и еще раз повторить то же самое.
– Кого же я должна благодарить?
– Гуго де Монтестрюка.
– Как! это вы – граф де Шаржполь? тот самый, что наделал столько хлопот маркизу де Сент-Эллису в его замке Сен-Сави?
– Тот самый.
– Поздравляю, граф!.. Теперь уже я не удивляюсь больше, что у вас такая легкая и такая сильная рука!
Она смотрела на него ласково, качая головой, как птичка.
– Я вам сказал, кто я; могу теперь узнать и ваше имя? – спросил Гуго.
– О! у меня имя совсем не знатное, а самое скромное – меня зовут Брискетта.
– Прехорошенькое имя… А нельзя ли будет поскорей опять встретиться с владетельницей этого имени?
– Вот уже и любопытство! Ну, что же? Поищите сами, и если уже очень захочется найти, так и найдете: девушка в Оше ведь не то, что зяблик в лесу.
За тем она низко присела и ушла, переступая на кончики пальцев, как куропатка в борозде на поле. Сделав шагов тридцать, уверенная, что он еще следит за ней глазами, она обернулась, улыбнулась и кивнула головкой.
Разумеется, у Брискетты не было ни величественного стана, ни важного вида принцессы Леоноры, ни сверкающих глаз её, ни белых длинных рук: никто бы и не принял ее за королеву; но её свежие губы алели как вишни, длинные загнутые ресницы оттеняли темной бахромой веселые глаза; вся маленькая фигурка её дышала грацией, а стройная ножка кокетливо несла эту фигурку. Эти ножки, касавшиеся до Гуго, пока он нес ее на руках, не выходили у него из головы. Щечки её цветом и свежестью напоминали спелый персик; так и хотелось укусить их.
Кровь Гуго волновалась и он продлил свою прогулку, преследуемый воспоминанием о Брискетте: её живая и легкая фигура, казалось ему, все еще идет рядом. Задумчивый вернулся он в Тестеру. Несколько дней потом он бродил по темным углам, Агриппа спросил; что с ним; Гуго рассказал ему приключение на городской дороге.
– С этой минуты, – прибавил он, – куда бы я ни пошел, повсюду мне чудятся в кустах два карих глаза, так на меня и смотрят… Ночью они блестят мне в темной комнате… Когда ветерок шелестит листьями, мне слышится её голос, смех её звучит у меня в ушах… Должно быть, я болен…
– Нет, вы просто влюблены.
– Влюблен? – спросил Гуго.
– Послушайте, граф, вот вы уже и покраснели, как пион. Эта болезнь – не редкость в ваши лета, хоть она и кажется вам странною… А хотите убедиться, что я не ошибаюсь?
– Разумеется! Я, Бог знает, что бы дал за это!
– Давать ничего не нужно, а только делайте, что я скажу.
– Говори.
– Вы после виделись с вашим предметом?
– Нет… Ты сам знаешь, что она мне отвечала.
– И она сказала правду! а чтоб ей доказать, что и вы тоже догадливы, ступайте-ка в воскресенье в городской собор, к поздней обедне: хорошенькие девочки всегда ходят к обедне, потому что там бывает много народу. Когда служба кончится, станьте у дверей и как только ее увидите, подайте ей святой воды… И тогда замечайте хорошенько… Если у вас забьется сердце, когда её тонкие пальчики встретятся с вашими, – значит, вы влюблены.
– Хорошо! этот опыт я намерен произнести не позже, как в будущее же воскресенье.
И действительно, в первое воскресенье Гуго отправился в Ош в сопровождении Коклико, который, как мы уже говорили, всюду за ним следовал. Они подошли к собору в ту самую минуту, когда колокольный звон призывал верующих. У паперти теснилась густая толпа. Когда Гуго вошел в церковь, она была наполнена наполовину, а скоро совсем наполнилась. Обедня должна была тотчас начаться. Гуго стал искать глазами, и между множеством черных капоров отыскал один, от которого уже не мог отвести взора: что-то говорило ему, что именно под этим капором улыбается Брискетта.
Когда начали выходить из церкви, Гуго поместился у самых дверей и стал ждать. Он потерял было свой капор из виду, когда двинулась толпа, как волнуемое ветром поле колосьев; но скоро увидел подходящую Брискетту. Лукавая улыбка освещала её лицо. Граф де Монтестрюк обмочил пальцы в святой воде и протянул Брискетте. Как только они коснулись друг друга, сердце его забилось.
«Агриппа, видно, прав», – подумал он.
Он подождал, пока Брискетта вышла из дверей на площадь, и, пробравшись вслед за нею, сказал ей:
– Брискетта, мне нужно вам что-то сказать… Подарите мне одну минуту.
Она прикусила лукаво губки и, взглянув на него украдкой, отвечала:
– Никому не запрещается гулять по берегу Жера… Если и вы туда пойдете, то через четверть часа, может быть, и меня там встретите.
Гуго сказал Коклико, чтоб он подождал его в гостинице, и пошел на берег.
Ветер шелестел листьями, солнце весело играло в воде, погода была ясная и тихая. Через минуту он увидел подходящую Брискетту с букетом цветов в руке.
– Ну, граф! что же вы хотели мне передать? – спросила она, слегка покусывая цветы.
– Брискетта, – отвечал Гуго, – мне сказали, что я влюблен в вас… Сейчас я убедился, что мне сказали правду… и подумал, что честь велит мне сказать вам об этом.
Брискетта рассмеялась молодым и свежим смехом.
– У вас как-то идут рядом такие слова, которые обыкновенно не ладятся вместе, сказала она. Короче сказать, вы меня любите?
– Ее знаю…
– Как, не знаете?
– Не знаю!.. С утра до вечера я думаю об вас, о вашей милой улыбке, о ваших блестящих глазках, об этой ямочке на подбородке, куда, так и кажется, что поцелуй спрячется, как в гнездышко, о вашем гибком как тростник стане, о вашем личике похожем на розу, о ваших ножках, которые я бы так и обхватил одной рукой, о вашем ротике, алом как земляника; ночью я вижу вас во сне… и я так счастлив, что вас вижу… мне бы так хотелось, чтоб это продолжалось вечно… Если все это – значит любить… ясно, что я вас люблю…
– В самом деле, мне кажется, что так… И вам нужно было столько времени, чтоб это заметить?… Значит, эта милая беда случается с вами в первый раз?
– Да, в первый раз.
– Как! – воскликнула она, взглянув на него с удивлением, – вы так еще молоды в ваши лета?…
– Мне будет двадцать один год на св. Губерта.
– О! мне еще нет и двадцати, и однако же…
Брискетта спохватилась и покраснела до ушей.
– И однако ж? – спросил Гуго.
– Нет, ничего! Это до вас не касается… Ну, а теперь, так как вы меня любите и придумали сказать мне об этом, что же вам нужно?
– Полюбите меня, как я вас люблю.
Они ушли незаметно по дорожке в поле; была половина апреля; запах был восхитительный; изгороди и кустарники похожи были на огромные гирлянды и букеты цветов; среди шелеста листьев слышалось пение птичек. Сквозь деревья блистало лучезарное небо; над головами у них качались ветки. Брискетта, продолжая разговор, взяла за руку Гуго, который шел медленно.