первым оружейником в городе, и она часто слышала эти сладкие речи; но никто еще доселе не казался ей таким привлекательным, как Гуго. Все, что он ни говорил ей, дышало какой-то новой прелестью.
– А впрочем, говорила она себе в раздумье, все это почти всегда одно и то же!
Такая опытность могла бы показаться странною в такой молоденькой девочке, но хроника гласила, что Брискетта не без удовольствия слушала уже речи одного господина, у которого был замок с высокими башнями в окрестностях Миранды, и кроме того, не раз видели, как вокруг лавки оружейника, в такие часы, когда она бывала заперта, бродил португальский господчик, будто бы поджидая, чтобы показался свет за окном маленького балкона. От этого-то самого, прибавляла хроника, Брискетта и не выходила замуж, несмотря на хорошенькое личико и на собранные отцом деньги.
Мысль, что такой красавец, да еще и граф, сделает такую безумную выходку, и для неё одной, – приводила ее просто в восторг. Она думала, как станут сердиться прекрасные дамы и ревновать её подруги. На устах её так и летали веселые песни. Когда она шла по улице, легкая, проворная, разряженная в пух, то её походка, живой взгляд, светлая улыбка так и говорили, казалось:
– Никого во всем Оше так не обожают, как меня!
Однако она вздрагивала каждый раз, когда вспоминала, какой опасности подвергается граф де Монтестрюк из любви к ней. Что, если он в самом деле убьется в этой безумной попытке? Накануне назначенного дня она пошла к Пустерлям и остановилась на вершине самой большой. Взглянув на эту кручу, падавшую с вершин города к берегу Жера, будто каменная лестница, она вздрогнула. Разве оттого только, что она ни разу не видела этой кручи, она и могла потребовать, чтобы Гуго спустился с ней верхом. Где же тут лошади поставить ногу на этом обрыве, усеянном еще гладкими, будто отполированными голышами? Наверное, тут всякий сломит себе шею. Рассказ об испанце очевидно – басня. Дрожа, она прошла вдоль домов, высокие стены которых еще больше омрачали эту глубокую улицу, показываемую всем приезжим, как один из предметов любопытства в Оше; внизу протекала река.
– Если он заберется сюда, подумала она, он живой не выйдет… И я сама…
Бедная Брискетта побледнела и вернулась домой, твердо решившись снять с графа его обещание.
Между тем затея эта наделала шуму; рассказывал об ней маркиз, похвасталась и Брискетта своим приятельницам, и слух быстро разошелся из города в предместья, а там и в окрестные деревни, возбудив всеобщее любопытство. Все хотели быть на этом представлении и когда наступила Пасха, с утра все, кто только мог двигаться в городе и в окрестностях, пошли к тому месту, куда граф де Монтестрюк поклялся явиться в назначенный час и однако же, как думали многие, не явится.
День был праздничный и солнце блистало на безоблачном небе. Скоро на площади перед собором собралась несметная толпа. По временам поднимался сильный шум; охотники держали между собой пари. Каждый раз, как показывался вдали верховой, эта масса народа волновалась, как море от ветра.
Дамы поместились на своих балконах, чтоб видеть, как приедет Гуго.
– Если он приедет, то он – просто сумасшедший! – говорили люди рассудительные.
– Нет, он влюблен, – говорили другие, – и наверное приедет.
– Давайте же дорогу! крикнул один насмешник, расталкивая локтями толпу: сумасшествие – вещь священная!
При первом ударе колокола в полдень, все головы обратились ко въезду на площадь. При двенадцатом – показался граф де Монтестрюк на своем испанском жеребце, а за ним Коклико и Кадур. Хорошенькие девушки чуть не захлопали. Маркиз де Сент-Эллис, уже с четверть часа постукивавший ногой от нетерпенья, подъехал к Гуго и обнял его; потом он сошел с коня, чтоб хорошенько осмотреть своими глазами, все ли исправно: узда, удила, цепочка у мундштука, подпруга. Брискетга, едва удерживаясь от слез, раздвинула толпу и, положив ручку на шею Овсяной Соломинки, который бил копытом от нетерпенья, сказала графу:
– Я была не права; останьтесь пожалуйста.
Гуго покачал головой. Брискетта поднялась на цыпочки и, схватив Гуго за руку, шепнула:
– Останьтесь, кто знает! может случиться, что окно отворится и само собой!
– Нет, Брискетта! что бы вы сами подумали о человеке, который принял бы милость, не заслужив ея?
– А если я вас сама освобождаю от вашего обещания? Если я вам скажу, что я умираю от страха… что у меня сердце разрывается на части?
– Я в восторге, милая Брискетта: это мне доказывает, что я победил сердце, прежде чем выиграл пари, к несчастью, раз данного мною слова вы не в силах мне возвратить… Я дал его самому себе и не хочу, чтобы весь этот собравшийся народ имел право сказать когда-нибудь, что граф де Монтестрюк отступил хоть на один шаг назад.
Брискетта печально сняла руку и чувствуя, что слезы душат ее, спрятала личико в мантилью.
Гуго оправился на седле и поехал к большой Пустерле, провожаемый целой толпой народа, между тем как дамы махали ему платками на своих балконах.
Маркиз де Сент-Эллис в раздумье ехал рядом с ним.
Доехав до того места, откуда надо было начать спуск, Гуго остановился на минуту и взглянул вниз на дно этого обрыва, будто вырубленного топором великана между двумя рядами домов. Конь вытянул шею, поднял уши и фыркнул, взглянув тоже в эту пропасть.
Фиговые деревья, освещенные солнцем, простирали там и сям свои ветки с блестящими листьями через стены дворов и бросали двигающуюся тень на белые фасады соседних домов. Раскрытые окна были полны тесными кучами смотрящих вниз голов.
Маркиз взглянул на Пустерлю через голову своего коня, который стал над самым обрывом, как вкопанный.
– Гм! – промычал он, – эта прогулка могла бы считаться в числе двенадцати подвигов Геркулеса!
И дотронувшись до руки Гуго, он спросил его:
– Ты твердо решился? Подумай, что тут не ты будешь защищать свою жизнь: она зависит от коня – или даже от первого камня, который попадется ему под ноги!
Вместо ответа, Гуго поклонился толпе и тронул поводья. Жеребец перебрал ногами, отступил назад и взвился на дыбы. Гуго дал шпоры, он фыркнул и нерешительно ступил ногой на скользкие камни спуска. Настало мертвое молчание. Теперь Гуго, если б и захотел, уже не мог вернуться назад: негде уже было повернуть коня.
Такая же точно толпа, какая была наверху, собралась и внизу, на берегу реки. Сверху виден был только круп лошади, снизу – только грудь. Она как будто висела на воздухе. Каждый шаг, который она пробовала сделать вниз по обрыву, заставлял всех невольно вздрагивать. Она подвигалась медленно, со страхом, выставив уши вперед, раздувши красные ноздри; копыта ощупывали осторожно малейшие щели между голышами, прежде чем ступить ногой. Иногда все четыре подковы скользили разом, конь садился назад и полз вниз по круче. На половине спуска нога попала на камень; конь споткнулся и уже всем казалось, что человек с лошадью вот вот оборвутся в страшную пропасть. Раздался общий крик ужаса, но жеребец сделал скачок и стал твердо.
– Ах! как страшно! – вскричал Коклико. – Я уже думал, что все кончено!
– Не было так записано в книге судеб, – сказал Кадур. Маркиз просто не дышал. Он впился глазами в Гуго и следил за малейшим его движением; ловкость его, хладнокровие, смелость были по истине изумительны.
– И подумаешь, что я чуть-чуть не раскроил голову этому молодцу! – шептал он; – хорошо, что я был тогда так неловок!
Перед Гуго и Овсяной Соломинкой оставалось вниз каких-нибудь десять шагов. Гуго смело дал шпоры коню и одним скачком, собрав ноги, жеребец спрыгнул на гладкую и ровную землю. Раздались восклицания и в одну минуту все платки и все шляпы полетели вверх. Маркиз, отирая слезы, бросился вперед и упал в объятия Гуго.
– Уф! – сказал он, – довольно и одного разу; больше уже не надо.
Гуго не слушал его и глазами искал во все стороны.
– Ах! да, Брискетта! – вспомнил и маркиз. – Смотри, вот она!
И рукой он указал на Брискетту, бледную, уничтоженную, опустившуюся у подножия старого креста. Целая стена зрителей отделяла их друг от друга. Взрыв восклицаний поразил бедную девушку и, объятая ужасом, думая, что случилось несчастье, она вскочила на ноги, увидела Гуго, вскрикнула, улыбнулась и, шатаясь, прислонилась опять к кресту. Гуго хотел броситься к ней, но она поспешно опустила вуаль на лицо и исчезла в толпе, как куропатка во ржи.
XДобрый путь
Жизнь Брискетты была весела, как песенка, сердце – светло и легко, как текучая вода. Гуго обожал ее, Брискетта тоже его любила, но между ними обоими была заметная разница. однако же девушка вполне отдавалась очарованию любви, с помощью, впрочем, веселого мая месяца, и если Гуго не уставал скакать между Тестерой и Вербовой улицей, то и она также не уставала дожидаться его у себя на балконе. Агриппа только потирал себе руки.
Один разве Овсяная-Соломинка и мог бы пожаловаться.
Иногда, бегая по городу за покупками или просто, чтобы погулять на солнышке, Брискетта удивлялась такому постоянству Гуго ежедневно из дня в день скакать к ней, несмотря ни на ветер, ни на дождь, лишь бы только увидеть ее, и спрашивала себя, надолго ли хватит такой любви. Ей сильно хотелось разъяснить себе этот вопрос, и один раз утром, между двумя поцелуями, когда облака принимали уже розовый оттенок на востоке, она вдруг спросила Гуго:
– Ты приедешь опять сегодня вечером?
– Сегодня вечером? что за вопрос!.. да и завтра – и послезавтра – и после-после завтра…
– Значит, всегда?
– Да, всегда.
– Странно!
Гуго взглянул на нее с удивлением; сердце у него слегка сжалось.
– Что это с тобой сегодня? – вскричал он. – Не больна ли ты? Нет, я думаю… Должно быть, какая-нибудь неведомая мне фея присутствовала при твоем рождении.
– Это почему?
– Да потому, что каждую ночь, в один и тот же час, ни одной минутой не поздней, какова бы ни была погода, каково бы ни было расстояние, я слышу твои шаги под моим балконом, и никогда ни на лице твоем, ни в глазах, ни в словах твоих, ни в выражении твоей любви, я не подметила ни малейшего признака усталости или скуки, ни малейшей тени разочарования или пресыщения. Каков ты был сначала, таким и остался.