– Что же в этом удивительного?
– Да все… самый факт, во-первых, а потом… да подумай сам, что ты говоришь! Да знаешь ли ты, что вот уже четыре или пять месяцев как ты меня любишь?
– Ну, так что же?
– Ты не думаешь же ведь однако жениться на мне?
– А почему же нет?
– Ты, ты, Гуго де Монтестрюк, граф де Шаржполь, ты женишься на мне, на Брискетте, на дочери простого оружейника?
– Я не могу жениться завтра же – это ясно; но я пойду к матери и, взяв тебя за руку, скажу ей: я люблю ее; позвольте мне жениться на ней!
Живое личико Брискетты выразило глубокое удивление и вместе глубокое чувство. Тысяча разнообразных ощущений, радость, изумленье, нежность, гордость, немножко также и задумчивости – волновались у ней в душе и отражались в её влажных глазах, как тень от облаков отражается в прозрачной, чистой воде. Вдруг она не выдержала, бросилась на шею Гуго и, крепко целуя его, сказала:
– Не знаю, что со мной делается, но мне хочется плакать; вот точно так, как в тот день, когда ты спускался верхом с большой Пустерли…. Посмотри, сердце у меня так и бьется в груди. Ах! если бы все люди были похожи на тебя!..
Она рассмеялась сквозь слезы и продолжала:
– И однако же, даже в тот день, когда ты чуть не сломал себе шею из-за этих вот самых глаз, что на тебя теперь смотрят, ты не был в такой сильной опасности, как сегодня!
– В опасности?
– Смерть – это дело одной минуты; но цепь, которую нужно носить целую жизнь и которая давит, чистит, – вот что ужасно! Слушай, друг мой: я не допущу, чтобы твоя мать, графиня де Монтестрюк, была огорчена твоим намерением жениться на мне и поставлена в неприятную необходимость отказать тебе, что она. и сделала бы, разумеется, с первого же слова, и в чем была бы совершенно права – но я дам тебе самое лучшее, самое живое доказательство привязанности, какого только ты можешь ожидать от моего сердца. Ты не поведешь меня с собой в Тестеру, но будешь по прежнему ездить сюда ко мне, пока я сама здесь буду.
– Но….
Брискетта прервала его поцелуем:
– Ты показал мне, как сильно меня любишь. А я покажу тебе, оставляя тебе полную свободу, как ты мне дорог…. У всякого из нас своего рода честность.
Гуго ничего больше и не мог добиться. Заря уже занималась – Брискетта толкнула его к балкону.
Немного спустя, Гуго застал однажды Брискетту бледною, расстроенною, сильно озабоченною посреди разбросанных в комнате узлов; все шкафы были раскрыты, все ящики выдвинуты.
Она привлекла его к себе и сказала, подавляя вздох:
– У тебя храброе сердце, друг мой; не плачь же и обними меня… Нам надо проститься!
Гуго так и подпрыгнул.
– Разве не этим все должно было кончиться? – продолжала она с живостью; – разве есть что-нибудь вечное? Я знаю, что ты хочешь сказать… Ты любишь меня столько же, как и в первый день, даже больше еще, кажется; но ведь это – первый пыл молодости, пробуждение сердца, которое только что забилось в первый раз. Той, которая должна носить имя графини де Монтестрюк и разделить с тобой жизнь, – этой ты еще не видел… Ты ее узнаешь среди тысячи женщин; тогда в самой глубине души твоей что-то вздрогнет и скажет тебе: вот она! и в этот день ты забудешь даже, что Брискетта когда-нибудь существовала.
Гуго стал было возражать.
– Хочешь послушать доброго совета? – продолжала Брискетта твердым голосом. – Заводи любовные интриги внизу и береги настоящую любовь для своих равных, на верху. Да и кроме того, вот видишь ли, милый Гуго, – прибавила она, склоняясь на его плечо, – я немножко из породы ласточек… мне нужно летать… пусти же меня полетать…
Она отерла украдкой бежавшие по щекам слезы.
Гуго был растроган, хотя и старался всячески не показать этого. Эта была для него первая тяжелая разлука, оставляющая рану в сердце. Брискетта завладела обеими его руками и продолжала с милой улыбкой:
– Еще бы мне не говорить с тобой откровенно: я тебе ведь все отдала, а за то и ты любил меня искренно. Сколько раз, гуляя по лесам в мае месяце, мы с тобой видели гнезда среди кустарников в полном цвету! А куда улетали осенью те соловьи и зяблики, что строили эти гнезда? Их любовь длилась столько же, сколько длилась весна!.. Разве ты не заметил, что листья начинают желтеть, а вчера уже и снег носился в воздухе!.. Это сигнал. Расстанемся же, как расстались легкие птички, и если только мои слова могут облегчить тебе грусть разлуки, я признаюсь тебе, друг мой, что никого уже я, сдается мне, не полюблю так беззаветно, как тебя любила!
– Да, я вижу, – сказал Гуго, озираясь кругом, – ты в самом деле собираешься уехать.
– Да; я еду в Париж с матерью одного молодого господина, которая очень ко мне привязалась.
– Точно ли мать, а не сын?
– Мать, мать… Сын – совсем иначе.
– Он тебя любит?
– Немножко.
– Может быть, и много?
– Нет – страстно!
– И ты мне говоришь это?
– Лгать тебе я не хочу.
– И ты едешь?
– Париж так и манит меня. У меня просто голова кружится, когда я об нем подумаю… Такой большой город… и Сен-Жермен близко, а не много дальше – Фонтенбло, т. е. двор!
– Значит, и отъезд скоро?
– Очень скоро.
Брискетта схватила голову Гуго и долго-долго ее целовала. Слез не могла она удержать и они падали ей прямо на губки.
– Если мы с тобой там встретимся когда-нибудь, ты увидишь сам, как я тебя люблю! – сказала она. – Одно хорошее место и есть у меня в сердце, и место это – всегда твое.
И вдруг, вырвавшись из его объятий и положив обе руки на его плечи, сказала:
– А ты – меть повыше!
Отъезд Брискетты оставил большую пустоту в сердце и в жизни Гуго. Ни охота, ни беседа с маркизом де Сент-Эллис не могли наполнить этой пустоты. Фехтование с Агриппой или с Коклико, разъезды без всякой цели с Кадуром также точно не развлекали его. Какое-то смутное беспокойство его мучило. Париж, о котором говорила Брискетта, беспрестанно приходил ему на ум. Горизонт Тестеры казался ему таким тесным! Молодая кровь кипела в нем и бросалась ему в голову.
Агриппа заметил это прежде всех. Он пошел к графине де Монтестрюк в такой час, когда она бывала обыкновенно в своей молельне.
– Графиня, я пришел поговорить с вами о ребенке, – сказал он. – Вы хотели, запирая его здесь, сделать из него человека. Теперь он – человек; но разве вы намерены вечно держать его при себе, здесь в Тестере?
– Нет! Тестера – годится для нас с тобой, кому нечего уже ждать от жизни; но Гуго носит такое имя, что обязан еще выше поднять его славу.
– Не в Арманьяке же он найдет к этому случай… а в Париже, при дворе.
– Ты хочешь, чтоб он уехал… так скоро?
– В двадцать два года, граф Гедеон, покойный господин мой, уже бывал в сражениях.
– Правда! Ах! как скоро время-то идет!.. Дай же мне срок. Мне казалось, что я уже совсем привыкла к этой мысли, которая так давно уже не выходит у меня из головы, а теперь, как только разлука эта подошла так близко, мне напротив кажется, что я прежде никогда об ней и не думала.
Однако же у вдовы графа Гедеона был не такой характер, чтоб она не могла вся отдаться печали и сожалениям. Несчастье давно закалило ее для борьбы. Она стала пристальнее наблюдать за сыном и скоро убедилась сама, что то, чего ему было довольно до сих пор, уже больше его не удовлетворяет.
– Ты прав, мой старый Агриппа, – сказала она ему: – час настал!
Раз как-то вечером она решилась позвать сына. Всего одна свеча освещала молельню, в которой на самом видном месте висел портрет графа Гедеона в военном наряде, в шлеме, в кирасе, с рукой на эфесе шпаги.
– Стань тут, дитя мое, перед этим самым портретом, который на тебя смотрит, и выслушай меня внимательно. – Графиня подумала с минуту и, снова возвысив голос, продолжала: – Как ты думаешь: с тех пор, как я осталась одна, чтоб заботиться о тебе, исполнила ли я, как следовало, мой долг матери?
– Вы!.. о, Боже!
– Награда моя, милый Гуго, – в этом самом восклицании твоем и в твоем взгляде. И так, если ты, дитя мое, и следовательно судья мой, если ты думаешь, что я выполнила мой долг бодро и честно, пред очами Всевышнего, памятуя и что данное тебе Господом имя, – то должен выслушать меня со всем вниманием.
Она сделала над собой усилие одолеть свое волненье и знаком подозвала сына ближе:
– Прожив под этой крышей долгие годы, пока Господь позволил тебе запастись силами и здоровьем, мы должны теперь расстаться. Для тебя, в твои лета, это просто поездка… для меня – почти разлука на веки… Я покоряюсь ей однако для твоего блага.
– Отчего же разлука на веки, матушка? я не уеду ведь из Франции; поездка дело не вечное… я снова найду путь в Тестеру.
– Надеюсь, что Господь дозволит мне еще раз встретить здесь тебя, но если и суждено иначе, ты все таки иди своим путем. Я все уже приготовила для этой разлуки. В этом кошельке сто золотых, с которыми ты можешь прожить первое время… У тебя есть конь и шпага, – Господь пошлет все остальное; быть может, с Его помощью, ты поднимешь снова наш дом из развалин. Я сделала тебя человеком; ты сам сделаешь себя главой семейства.
– Ручаюсь вам, по крайней мере, что положу на это все мужество, все терпение, всю волю, которым вы меня научили.
Гуго сел у ног матери, как в дни своего детства. Она взяла его руки, устремила на него влажный и глубокий взор и продолжала тихим голосом:
– Не стану давать тебе пустых советов: ты сам знаешь, от какой крови ты родился… этого с меня довольно. Один совет однако же, один только, навеянный мне тою книгой, которую ты так любил читать в детстве, которая так пленяла тебя чудесными рассказами, и в которой самые славные, самые благородные примеры облекаются иногда в символы. Помнишь ли ты историю сказочного корабля, Арго, на котором люди храбрые, неустрашимые, в геройские времена Греции, плыли к далеким берегам за Золотым Руном?
– Еще бы не помнить!.. детскими мыслями я следил за мужественными пловцами в их смелом подвиге! Ни море, ни дальнее расстояние, ни тысячи опасностей, ничто не остановило Аргонавтов и они вернулись победителями, завоевавши сокровище.