– Голова-то у меня еще исправно держится на плечах… И даже в ней сидит пара добрых глаз, чтоб вам послужить…. А брод через реку разве годится только для коз, да для овец, что ли?..
– Значит, есть брод на этой реке и ты его знаешь?
– Ну, вот еще! да если б я не знал его, так зачем же и пришел бы сюда?
Генрих IV чуть не обнял крестьянина.
– И ты нас проводишь?
– Да, когда прикажете. Оно даже и лучше подождать ночи: ночью-то похуже караулят в окрестностях.
– А разве и на том берегу есть неприятели?
– Да, за леском, и вам оттого именно их и не видно… но не так, как здесь… а отряд, надо думать, вдвое против вашего.
– Ну, это ничего, пробьемся!
– И я себе говорил то же самое.
– Живей снимать лагерь! – крикнул король, но, спохватившись, тронул руку будущего проводника: – Да ты не врешь? Ты не для того пришел сюда, чтоб обмануть меня и навести нас всех на засаду?
– А велите ехать по обеим сторонам меня двум верховым с пистолетами в руке и, как только вам покажется, что я соврал, пусть меня застрелят без всяких разговоров! Но за то, если я благополучно проведу вас в брод, то ведь и мне же можно будет попросить кой о чем?
– Проси, чего хочешь! кошелек весь высыплю тебе на руку.
– Кошелек-то оставьте пожалуй при себе, а мне велите дать коня да шпагу и позвольте биться рядом с вами.
– Ещё бы, решено!.. Останешься при мне.
Как только совсем стемнело, королевский отряд снялся потихоньку с лагеря и выстроился, а крестьянин стал к голове и пошел прямо вперед через лес. Солдаты потянулись гуськом по узкой и извилистой тропинке, которая через чащу вела к самой реке. Проводник скакал на ходу, как заяц, ни разу не задумавшись, хоть было так темно, как в печке. Когда выходили на поляну, вдали виднелись там и сям красные точки, блиставшие, как искры: то были неприятельские огни. Они огибали лес кругом со всех сторон. Ветер доносил оттуда песни. Видно было, что там люди сыты: так они весело шумели. С королевской стороны царствовало глубокое молчание.
Вдруг на опушке открылась река, совсем черная от густой тени деревьев. Крестьянин, шедший доселе крупными шагами и молча, остановился и стал пристально искать, сказав, чтобы никто не двигался пока с места.
– Понимаете, – сказал он: – как бы не ошибиться и не завести вас в какую-нибудь яму.
При слабом отблеске гладкой воды, он увидел в нескольких шагах толстую дуплистую вербу, а рядом с ней другую поменьше с подмытыми корнями.
– Вот если тут, немножко в стороне, есть под водой большой плоский камень, то значит, брод как раз тут и есть, – продолжал он.
Он опустил в воду свою палку, пощупал и нашел камень.
– Отлично! – сказал он, – теперь смело можем переходить.
И первым вошел в воду. Все взошли за ним следом. Скоро вода стала доставать им выше колен. Смутно начинал уже обозначаться другой берег.
– Сейчас, – продолжал проводник, все еще ощупывая дно палкой, – дойдет до пояса, и немного дальше – почти до плеч… Тут самое трудное место, но оно не широко. Вот только руки надо будет поднять над головой, чтобы не замочить пороху… А то и верховые могут взять пеших себе за спину на коней.
– Молодец-то ни о чем не забывает! – сказал король.
Как говорил проводник, отряд очутился скоро на самой середине реки; лошадям было уж по грудь. Через несколько шагов, вода дошла почти до самых седел; потом мало-помалу дно стало опять подниматься. Шагов за десять до берега, лошадям было только по щетку.
– Слава тебе, Господи! – сказал король, ступая на берег; – ну ты, брат, молодец!
Ночь приходила к концу. На белеющем горизонте начинал обозначаться гребень холмов, на небе показывался бледный отблеск зари.
– Вот самый отличный час, чтобы напасть врасплох на неприятеля, – сказал крестьянин: – От усталости и от утреннего холода все там крепко заснули.
– А ты почему это знаешь?
– Да разве я не служил целых шесть лет? Рана-то ведь меня и заставила бросить оружие.
Королевские солдаты уже строились на берегу, каждый подходя к своему ротному значку.
– Что-ж, – сказал крестьянин королю, который привстал на стременах, чтоб лучше видеть; – помните, что мне обещали?
– Коня и шпагу? сейчас! – Генрих IV сделал знак офицеру, и крестьянину тотчас же подвели оседланную лошадь.
– Храбрый солдат, что ездил на этом коне, убит на днях, – сказал король, – а теперь ты его заменишь.
За леском что-то зашевелилось, но еще нельзя было разобрать, что там именно делается.
– Это неприятельский лагерь просыпается, – сказал крестьянин и принялся махать шпагой, подбирая поводья.
– Ты хорошо знаешь местность. Что нам теперь делать? Куда идти, – спросил король.
– Этот лесок – пустяки: тоненький полог из зелени, и только. А стоит отряд дальше, в долине; как только спустимся, так на него и наткнемся… Значит, прямо вперед и в атаку!
– Славно сказано!.. А как тебя зовут?
– Поль-Самуил, из местечка Монтестрюк, что в Арманьяке.
– Ну! вперед, Поль[1] марш-марш!
Крестьянин дал шпоры коню и пустился во весь карьер, махая над головой новой шпагой и крича: бей! руби!
В одну минуту они пронеслись через лесок. Как и говорил Поль, это был просто полог из зелени, и королевский отряд, с Генрихом IV и с проводником во главе, ринулся вниз с горы, как лавина. Лошади в неприятельском лагере были почти все еще на привязи; часовые выстрелили куда попало и разбежались. Кучка пехоты, собравшаяся идти на поживу, вздумала было сопротивляться, но была опрокинута и в одно мгновение ока король со своими очутился перед самым фронтом лагеря. Тут все было в смятении. Но на голос офицеров несколько человек собрались наскоро в кучу и кое-как построились. Поль, увидев их и указывая концом шпаги, кинулся со своими, продолжая кричать: «бей! руби!»
Ударом шпаги плашмя он свалил с коня первого попавшегося кавалериста, острием проткнул на сквозь горло другому и врезался в самую середину толпы.
Все подалось под ударом королевских солдат, как подается дощатая стенка перед стремительным потоком, и в одну минуту все кончилось. Четверть часа спустя, король был уже в чистом поле, далеко от всякой погони, и вокруг него собрались сторонники, терявшие уже надежду увидать его в живых.
Когда пришли вечером на ночлег, король подозвал Поля-Самуила, обнял его при всех офицерах и сказал им:
– Господа! вот человек, который спас меня; считайте его своим братом и другом. А тебе, Поль, я отдаю во владение Монтестрюк, – так от него ты и будешь вперед называться – кроме того, жалую тебя графом де Шаржполь, на память о твоей храбрости в сегодняшнем деле. На графский титул и на владение ты получишь грамоту по форме за моей подписью и за королевской печатью. Сверх того, я хочу, чтоб ты принял в свой родовой герб, на память о твоем подвиге и о словах твоих во-первых, золотое поле, потому что ты показал золотое сердце; во-вторых, черного скачущего коня – в память того, который был под тобой; в третьих, зеленую голову – в знак того леса, в который ты бросился первым, и в четвертых, над шлемом серебряную шпагу острием вверх – в память той, которою ты махал в бою и которая, видит Бог! сверкала огнем на утреннем солнце. А девиз своего рода ты сам прокричал и можешь вырезать под щитом эти два слова, которые лучше всяких длинных речей: «бей! руби!»
– Как было сказано, так и сделано, – прибавил Гуго, – и вот как мой предок стал сир де Монтестрюк, граф де Шаржполь. С тех пор в нашем роде стало обычаем прибавлять имя Поль к тому, что дается при крещении. Первый Монтестрюк назывался Поль-Самуил, сын его – Поль-Илья, мой отец – Поль-Гедеон, а я зовусь Поль-Гуго и, если Богу будет угодно, передам это имя своему старшему сыну с титулом графа де Шаржполь, который я считаю наравне с самыми лучшими и самыми древними. Как ты думаешь, Коклико?
– Ей Богу! – вскричал Коклико в восторге, – я скажу, что король Генрих IV был великий государь, а предок ваш Поль-Самуил был славный капитан, хоть и пришел в простой одежде крестьянина, и все, все, высоко и славно в этой истории! А ты, друг Кадур, что ты скажешь?
– Бог велик! – отвечал араб.
XIIДама с голубым пером
Разговаривая таким образом, трое товарищей проехали чуть не половину Франции и нигде не встретили ничего особенного, хотя дороги в то время были далеко не то, что теперь. Должно быть, вид трех молодцов, крепких и исправно вооруженных, внушал особенное почтение всем ворам, какие попадались на дороге, а щедрость при расплате располагала в их пользу всех хозяев в гостиницах.
Переехав Луару в окрестностях Блуа, они услышали в ближнем лесу громкие звуки рога и догадались, что благородное дворянство забавляется тут охотой.
– Чёрт возьми! – вскричал Гуго, – Интересно взглянуть, как понимают они охоту в этой стороне.
Погода бела ясная и веселая, местность живописная и богатая; вблизи лениво протекала широкая Луара, вокруг шли темные леса вплоть до самого горизонта. Гуго, недолго думая, поскакал прямо к густой дубраве, откуда слышался рог.
Через несколько минут лай собак привел его в самую середину блестящего общества; охота шла на оленя.
Свора была отличная, впереди неслись большие ищейки. Охотники были все в зеленых суконных казакинах, в желтых кожаных штанах, спущенных в широкие сапоги; за ними были доезжачие со свежими собаками на смычках. Человек двадцать господ, разукрашенных шнурками и лентами, в шляпах с перьями, разъезжали по зеленым аллеям. Впереди скакала на белой лошади, отливавшей чистым серебром, молоденькая дама. На серой шляпе её колыхалось голубое перо, по шее вились кольцами белокурые волосы с золотым отливом. Голубой бархатный корсаж плотно обтягивал её легкий стан. На ноги спускалась широкими складками длинная амазонка. Лицо было гордое; разгоряченная охотой рука то и дело рассекала воздух хлыстиком.
– Э! э! – сказал себе Гуго, окинув ее быстрым взглядом, – как славно я надумал, свернув в эту сторону!