– Ни состояния, ни семьи, ни протекции, ни даже почти и имени!
– Да это-то именно и дает ему силу!
– Как? то, что у него ничего нет?
– Да! женщины причудливы! Сколько встречалось таких, которые рады были разыгрывать роль благодетельных фей в пользу красавчиков, вознаграждая их за всякие несправедливости судьбы… Все, чего нет у этого Монтестрюка, помогает ему, все идет ему в счет… А твоя кузина, герцогиня д'Авранш, нрава прихотливого и, если не ошибаюсь, очень охотно занялась бы разными приключениями в роде рыцарских романов, в которых бывают всегда замешаны принцессы… Разве ты не заметил, как взглянула на него, когда приглашала к себе в замок, и как улыбнулась, услышав, что сказала ему принцесса Мамиани?
– Да, да!
– И это не заставило тебя задуматься? У него есть еще огромное преимущество; у этого проклятого Монтестрюка, хоть от его шляпы и платья так и несет провинцией, а шпага у него такая, каких никто не носит со времен покойного короля Людовика XIII!
– Преимущество, говоришь ты?
– А то, как он познакомился с твоей кузиной, ты ни во что не считаешь? Он гонится за взбесившейся лошадью, ловким ударом шпагой по ноге останавливает ее, лошадь падает всего в десяти шагах от страшной пропасти, герцогиня спасена им от верной смерти… разве все это ничего не значит? Ведь вот он – герой с первого же шагу! И она ведь вспомнила же, говоря о своем спасителе, про дон-Галеора, одного из рыцарей Круглаго Стола, если не ошибаюсь!
– Это была просто насмешка!
– Э, мой друг! у женщин бывает часто прехитрый способ сказать правду под видом насмешки! Воображение герцогини затронуто…. Берегись, Шиври, берегись!
– Поберегусь, Лудеак, будь покоен, и не дальше как завтра же пощупаю, что это за человек!
В то самое время, когда Шиври и Лудеак толковали об Гуго, ему самому приходили в голову престранные мысли. С самого утра он забрался в парк и целый час бродил по нем. Не обязан ли он честью объявить Орфизе де Монлюсон, что любит ее безумно? Если он так откровенно поступил, когда шло дело о какой-нибудь Брискетте, то не так ли же точно должен поступить и теперь, перед герцогиней? Весь вопрос был только в том, чтобы найти случай к этому признанию; а это было дело нелегкое, так как Орфизу окружала целая толпа с утра до вечера. Гуго впрочем утешился, подумав, что если случай и не представится, то он сам его вызовет.
В тот же самый день встретился случай, сам по-себе неважный, но его довольно было опытному глазу, чтоб сразу заметить искру, от которой должен был вспыхнуть со временем целый пожар.
Общество гуляло по саду; герцогиня де Авранш играла розой и уронила ее на песок. Гуго живо ее поднял, поднес к губам и возвратил герцогине. Цезарь покраснел.
– Э! да вы могли бы заметить, что я уже наклонялся поднять эту розу, чтоб отдать ее кузине!
– И вы тоже могли бы заметить, что я поднял ее прежде, чем вы к ней прикоснулись.
– Граф де Монтестрюк!
– Граф де Шиври!
Они уже смотрели друг на друга, как два молодых сокола.
– Э, господа! – вскричала принцесса Мамиани, от которой ничто не ускользнуло; – что это с вами? Орфиза уронила розу; я тоже могу уронить платок или бант. Граф де Монтестрюк был проворный сегодня; завтра будет проворней граф де Шиври, и каждый в свою очередь получит право на нашу благодарность. Не так ли, Орфиза?
– Разумеется!
– Хорошо! – сказал Цезарь дрожащим голосом и, наклонясь к уху Лудеака, изменившегося в лице, прошептал: – Кажется, дело добром не кончится.
– Гм! не спешите, – отвечал Лудеак: – Монтестрюк не из таких, что опускают скоро глаза. Притом же, я осматривал ногу у Пенелопы: он чуть не отрубил ее с одного удара. Ну, да и удар же! Бедная нога едва держится на сухой жиле!
Он отвел графа де Шиври в сторону и, покручивая усы, продолжал:
– Или я очень ошибаюсь, или твоё дело станет скоро и моим. Заметил ты, с какой поспешностью принцесса Мамиани вмешалась в разговор? Она уже что-то очень скоро является на помощь этому гасконцу, которого видела там где-то далеко…. Если на его беду она станет смотреть на него слишком снисходительными глазами, то граф де Шаржполь узнает, что значит иметь дело с Лудеаком.
– Сказать тебе правду, – возразил Цезарь, радуясь случаю дать почувствовать другу такую же ревность, какая и его самого грызла за сердце; – мне давно кажется, что эту снисходительность, которая так справедливо тебе не нравится, с первого же дня выказали глаза прекрасной принцессы, предмета твоего нежного внимания. Я повторю тебе то же, что ты сам мне сказал недавно. Берегись мой друг, берегись!
XIIIПоцелуй в темноте
Между тем Гуго хотел сдержать данное себе слово, а стычка с графом де Шиври еще более побуждала его сдержать это обещание, во что бы то ни стало. А раз решившись, зачем же откладывать? К несчастью, весь день проходил в удовольствиях и ни разу не удалось ему встретить Орфизу де Монлюсон с глазу на глаз.
– Ну, – сказал он себе, – наедине или при всех, а до завтрашнего солнечного восхода она узнает мои мысли.
После этого решения он впал в какое-то особенное расположение духа. Воспитанный вдали от городского шума, на деревенской свободе, он сохранил привычку к мечтательности и к уединению, хоть этого и трудно ожидать от человека, готового броситься на самые опасные приключения. Под вечер, когда все общество рассыпалось по саду, он ушел в отдаленный угол замка, где среди окруженного высокими стенами двора возвышалась часовня; ветер шелестел листьями росших вокруг неё деревьев.
Двери были отворены; он вышел.
В часовне никого не было. Несколько свечей горело светлыми звездочками, шум его шагов глухо отдавался под сводами. Большие расписные окна на хорах блестели ярким светом и обливали золотом, пурпуром и лазурью толстые столбы и паперть. В лучах виднелись беломраморные колено-преклоненные фигуры на гробницах. Торжественное молчание царствовало в храме. Гуго сел в темном углу.
Он чувствовал, какое важное дело предстоит ему. Настал ли в самом деле час наложить эту цепь на свое сердце? Одна ли истина руководит им? Вполне ли искрення любовь, в которой он намерен признаться?
Он спрашивал себя, как будто бы сама мать его была тут с ним; он испытывал и совесть свою, и сердце. В совести он нашел твердую, непоколебимую решимость вести дело до конца, а в сердце – сияющий в лучах образ Орфизы де-Монлюсон.
Подняв глаза, он увидел на окне в золотом сиянии лучезарную фигуру, напоминавшую каким-то смутным сходством ту, кто наполнял собой все его мысли. В ярких лучах заходящего солнца она простирала к нему руки.
Он встал и, не сводя глаз с образа, вскричал в порыве восторга:
– Да! я отдаю тебе любовь мою и клянусь посвятить тебе всю жизнь!
Когда он вышел из часовни, был уже вечер. Свет в окне погас, в сумерках виднелись одни смутные очертания ангелов и святых. Гуго пошел под мрачными арками, тянувшимися вокруг двора и вступил в темную галерею, которая вела в замок.
Он шел медленно в темноте, как вдруг заметил двигавшуюся вблизи неясную фигуру, внезапно появившуюся будто сквозь стену. В ушах его смутно отдавался шелест шелкового платья; он остановился, шелест приближался и вдруг горячее дыханье обдало лицо его и губ его коснулся жгучий поцелуй. У него захватило дух, он протянул руки, но призрак уже исчез и только в конце галереи отворилась дверь из освещенной комнаты и в ней отразился на одно мгновение силуэт женщины. Дверь тотчас же затворилась и густой мрак снова окружил его.
Гуго бросился вперед; но руки его наткнулись на шероховатую каменную стену. Долго он ощупывал ее; ни малейшего признака двери не попалось ему под руки. Наконец он ощупал пуговку и подавил ее. Перед ним открылась большая пустая комната, полуосвещенная четырьмя узкими и глубокими окнами.
Преследовать дальше было бы бесполезно. Гуго еще чувствовал на губах следы горячего поцелуя и спрашивал себя, не видение ли это было, но ему отвечало сильно бьющееся сердце. Кто же был этот мимолетный призрак? Зачем он появился? Зачем исчез? Где найти эту женщину и как узнать ее?
Когда волненье его немного утихло и сердце успокоилась, Гуго пошел отыскивать все общество. Слуга указал ему на большое строение, назначенное для игры в мяч и в кольцо.
Когда он вошел, все обитатели замка были в сборе. Зала была ярко освещена и огни отражались на бархате и атласе платьев. Лошади в щегольской сбруе нетерпеливо ржали на арене и кольца были уже развешаны на тонких прутьях по столбам.
Ослепленный внезапным переходом из темной галереи в ярко освещенную залу, Гуго увидел однако же с первого взгляда герцогиню де-Авранш и рядом с ней принцессу Мамиани.
– Да идите же скорей, – крикнула ему принцесса своим музыкальным голосом, – вас только и ждали!
– Уже не заблудились ли вы, преследуя какую-нибудь злую фею? – спросила его Орфиза, обмахиваясь кокетливо веером.
Гуго посмотрел ей прямо в глаза. Она не моргнула и щеки её были такие же розовые, лоб и шея такие же снежно-белые, вся фигура сияла той же девственной чистотою, как и всегда.
«Нет! нет! её лицо не знает лжи! это не она; но кто же?» – сказал себе Монтестрюк.
Принцесса улыбалась кавалеру де-Лудеаку и ощипывала лепестки роз в своем букете.
Граф де-Шиври подошел к Гуго, между тем как оканчивались приготовления к игре в кольцо.
– А что, знают эту игру в вашей стороне? – спросил он.
– Нет, но мне кажется, что это очень не трудно.
– Хотите попробовать?
– Очень рад.
Гуго велел принести Овсяную-Соломинку, и десяток всадников собрались на конце галереи и бросились снимать кольцо друг за другом.
Каждый раз, как кольцо попадало на копье, герцогиня д'Авранш громко аплодировала.
– Я хочу, господа, дать от себя приз первому из вас, кто положит к моим ногам десять колец.
– Чорт возьми! – сказал себе Гуго, вполне уже овладевший собой; – вот и желаемый случай… лучшего никогда не встретится.