Луиза обняла шею молодого человека и, склонясь к нему в упоении, смотрела на него. Грудь её поднималась, слезы показались на глазах.
– А я, разве я не люблю вас?.. Ах! для вас я все забыла, все, даже то, что мне дороже жизни! и однако ж, даже при вас, я все боюсь, что когда-нибудь меня постигнет наказание…
Она вздрогнула. Молодой человек сел рядом с нею и привлек ее к себе. Она склонилась, как тростник, и опустила голову к нему на плечо.
– Я видела грустный сон, друг мой; вы только-что ушли от меня, и черные предчувствия преследовали меня целый день… Ах! зачем вы сюда приехали? зачем я вас здесь встретила? Я не рождена для зла, я не из тех, кто может легко притворяться… Пока я вас не узнала, я жила в одиночестве, я не была счастлива, я была покинута, но я не страдала…
– Луиза, ты плачешь… а я готов отдать за тебя всю кровь свою!..
Она страстно прижала его к сердцу и продолжала:
– И однако ж, милый, обожаемый друг, я ни о чем не жалею… Что значат мои слезы, если через меня ты узнал счастье! Да! бывают часы, после которых все остальное ничего не значит. Моя ли вина, что с первого же дня, как я тебя увидела, я полюбила тебя?… Я пошла к тебе, как будто невидимая рука вела меня и, отдавшись тебе, я как будто исполняла волю судьбы.
Вдруг раздался крик филина, летавшего вокруг замка. Графиня вздрогнула и, бледная, посмотрела кругом.
– Ах! этот зловещий крик!.. Быть беде в эту ночь.
– Беде! оттого, что ночная птица кричит, отыскивая себе добычи?
– Сегодня мне всюду чудятся дурные предзнаменования. Вот сегодня утром, выходя из церкви, я наткнулась на гроб, который несли туда… А вечером, когда я возвращалась в замок, у меня лопнул шнурок на четках и черные и белые косточки все рассыпались. Беда грозит мне со всех сторон!
– Что за мрачные мысли! Они приходят вам просто от вашей замкнутой, монастырской жизни в этих старых стенах. В ваши лета и при вашей красоте, эта жизнь вас истощает, делает вас больною. Вам нужен воздух Двора, воздух Парижа и Сен-Жермена, воздух праздников, на которых расцветает молодость. Вот где ваше место!
– С вами, не так-ли?
– А почему же нет? Хотите вверить мне свою судьбу? Я сделаю вас счастливою. Рука и шпага – ваши, сердце – тоже. Имя Колиньи довольно знатное: ему всюду будет блестящее и завидное место. Куда бы ни пошел я, всюду меня примут, в Испании и в Италии, а Европе грозит столько войн теперь, что дворянин хорошего рода легко может составить себе состояние, особенно когда он уже показать себя и когда его зовут графом Жаком де Колиньи.
Луиза грустно покачала головой и сказала:
– А мой сын?
– Я приму его, как своего собственного.
– Вы добры и великодушны, – сказала она, пожимая руку Колиньи, – но меня приковал здесь долг, а я не изменю ему, что бы ни случилось. Чем сильней вопиет моя совесть, тем больше я должна посвятить себя своему ребенку! А кто знает! быть может, когда-нибудь я одна у него и останусь. И притом, если б меня и не держало в стенах этого замка самое сильное, самое святое чувство матери, никогда я не решусь – знайте это – взвалить на вашу молодость такое тяжелое бремя! Женщина, которая не будет носить вашего имени, к которой ваша честность прикует вас железными узами, которая всегда и повсюду будет для вас помехой и стеснением!.. нет, никогда! ни за что!.. Одна мысль, что когда-нибудь я увижу на вашем лице хоть самую легкую тень сожаления, заставляет меня дрожать… Ах, лучше тысячу мук, чем это страдание! Даже разлуку, неизвестность легче перенести, чем такое горе!..
Вдруг она приостановилась.
– Что я говорю о разлуке!.. Ах, несчастная! разве ваш отъезд и так не близок? разве это не скоро?… завтра, быть может?
Луиза страшно побледнела и вперила беспокойный взор в глаза графа де Колиньи.
– Да говорите же, умоляю вас! – сказала она; да, я теперь помню… Ведь вы мне говорили, что вас скоро призовут опять ко Двору, что король возвращает вам свое благоволение, что друзья убеждают вас поскорей приехать, и что даже было приказание…
Она не в силах была продолжать; у ней во рту пересохло, она не могла выговорить ни слова.
– Луиза, ради Бога…
– Нет, – сказала она с усилием, – я хочу все знать… ваше молчание мне больней, чем правда… чего мне надо бояться, скажите… Это приказание, которое грозило мне… Правда ли? оно пришло?
– Да; я получил его вчера, и вчера у меня не хватило духу сказать вам об этом.
– Значит, вы уедете?
– Я ношу шпагу: мой долг повиноваться…
– Когда же? – спросила она в раздумье.
– Ах! вы слишком рано об этом узнаете!
– Когда? – повторила она с усилием.
Он все еще молчал.
– Завтра, может быть?
– Да, завтра…
Луиза вскричала. Он схватил ее на руки.
– А! вот он, страшный час, – прошептал он.
– Да, страшный для меня! – сказала она, открыв лицо, облитое слезами… – Там вы забудете меня… Война, удовольствия, интриги… займут у вас все время… и кто знает? скоро, может быть, новая любовь…
– Ах! можете ли вы это думать?…
– И чем же я буду для вас, если не воспоминанием, сначала, быть может, живым, потому что вы меня любите, потом – отдаленным и, наконец, оно неизбежно совсем исчезнет? Не говорите – нет! Разве вы знаете, что когда-нибудь возвратитесь сюда? Как далеко от Парижа наша провинция и как счастливы те, кто живет подле Компьеня или Фонтенбло! Они могут видеться с тем, кого любят… Простая хижина там, в лесу была бы мне милее, чем этот большой замок, в котором я задыхаюсь.
Рыдания душили графиню. Колиньи упал к ногам её.
– Что же прикажете мне делать?.. Я принадлежу вам… прикажите… остаться мне?..
– Вы сделали бы это для меня, скажите?
– Да, клянусь вам.
Графиня страстно поцеловала его в лоб.
– Если б ты знал, как я обожаю тебя! сказала она. Потом, отстраняя его:
– Нет! ваша честь – дороже спокойствия моей жизни… уезжайте… но, прошу вас, не завтра… О! нет, не завтра!.. еще один день… я не думала, что страшная истина так близка… она разбила мне сердце… Дайте мне один день, чтоб я могла привыкнуть к мысли расстаться с вами… дайте мне время осушить свои слезы.
И, силясь улыбнуться, она прибавила:
– Я не хочу, чтоб вы во сне видели меня такою дурною, как теперь!
И опять раздались рыдания.
– Ах! как тяжела бывает иногда жизнь… Один день еще, один только день!
– Хочешь, я останусь?
Луиза печально покачала головой.
– Нет, нет! сказала она, это невозможно! Завтра я буду храбрее.
– Что ты захочешь, Луиза, то я и сделаю. Завтра я приду опять и на коленях поклянусь тебе в вечной любви!
Он привлек ее к себе; она раскрыла объятия и их отчаяние погасло в поцелуе.
На рассвете, когда день начинается, разгоняя сумрак ночи, человек повис на тонкой, едва заметной веревке, спустившейся с вершины замка до подошвы замка Монтестрюка. Графиня смотрела влажными глазами на своего дорогого Колиньи, спускавшегося этим опасным путем; веревка качалась под тяжестью его тела. Крепкая шпага его царапала по стене, и когда одна из его рук выпускала шелковый узел, он посылал ею поцелуй нежной и грустной своей Луизе, склонившейся под окном. Слезы её падали капля за каплей на милого Жана.
Скоро он коснулся ногами земли, бросился в мягкую траву, покрывавшую откос у подошвы скалы, и, сняв шляпу, опустил ее низко, так что перо коснулось травы, поклонился и побежал к леску, где в густой чаще стояла его лошадь.
Когда он совсем исчез из глаз графини в чаще деревьев, она упала на колени и, сложив руки, сказала:
– Господи Боже! сжалься надо мной!
В эту самую минуту граф де Монтестрюк выходил с пустыми руками из игорной залы, где лежали в угле три пустых кожаных мешка. Он спускался по винтовой лестнице, а шпоры его и шпага звенели по каменным ступеням. Когда он проходил пустым двором, отбросив на плечо полу плаща, хорошенькая блондинка, которая ночью сидела подле него, как ангел-хранитель, а была его злым гением, нагнулась на подоконник и сказала, глядя на него:
– А какой он еще молодец!
Брюнетка протянула шею возле неё и, следя за ним глазами, прибавила:
– И не смотря на годы, какая статная фигура! Многие из молодых будут похуже!
Потом она обратилась к блондинке, опустившей свой розовый подбородок на маленькую ручку:
– А сколько ты выиграла от этого крушения? – спросила она.
Блондинка поискала кончиками пальцев у себя в кармане.
– Пистолей тридцать всего-навсего. Плохое угощенье!
– А я – сорок. Когда граф умрет, я закажу панихиду по его душе.
– Тогда пополам, возразила блондинка и пошла к капитану с рубцом на лице.
Граф вошел в сарай, где его ожидали Франц и Джузеппе, лежа на соломе. Оба спали, сжав кулаки. У трех лошадей было подстилки по самое брюхо.
– По крайней мере, эти не забывают о своих товарищах, – сказал граф.
Он толкнул Франца концом шпаги, а Франц, открыв глаза, толкнул Джузеппе концом ножа, который он держал наголо в руке. Оба вскочили на ноги в одну минуту.
Джузеппе, потягиваясь, посмотрел на графа и, не видя у него в руках ни одного из трех мешков, сказал себе:
– Ну! мои приметы не обманули!
– Ребята, пора ехать. Мне тут делать нечего; выпейте-ка на дорогу, а мне ни есть, ни пить не хочется… и потом в путь.
Франц побежал на кухню гостиницы, а итальянец засыпал двойную дачу овса лошадям.
– Значит, ничего не осталось? – спросил он, взглянул искоса на господина.
– Ничего, – отвечал граф, обмахивая лицо широкими полями шляпы. – Чорт знает, куда мне теперь ехать!
– А когда так, граф, то надо прежде закусить и выпить; ехать-то, может быть, придется далеко, а пустой желудок – всегда плохой советник.
Франц вернулся, неся в руках пузатый жбан с вином, под мышкой – большой окорок ветчины, а на плече – круглый хлеб, на котором лежал кусок сыру.
– Вот от чего слюнки потекут! – сказал Джузеппе.
И, увидев кусок холста, висевший на веревке, прибавил: