– О! моя молодость! – прошептал он.
– Вы стоили лучшей участи, Орфано; но ничто не может уничтожить сделанного!.. По крайней мере, я унесу об этой встрече, которая будет между нами, вероятно, последнею, хорошее воспоминание…
– Говорите, – продолжал Монте-Россо, к которому вернулся голос и поза дворянина, – что я должен сделать?
– Я не знаю, какими средствами и с какими сообщниками вы хотите вести ваше преступное предприятие…. но я не хочу, чтобы оно исполнилось!.. я хочу, чтобы Орфиза де-Монлюсон, у которой я живу, осталась свободной…. Вы не наложите руки на неё и вы и все ваши, уйдете отсюда немедленно….
– Такая преданность у одной женщины к другой женщине! – вскричал Орфано, – А сейчас вы плакали, сейчас вы говорили о ревности? Нет, не за нее вы боитесь!
Он привлек принцессу к свету и, взглянув ей пристально в глаза, продолжал:
– Постойте! не замешан ли тут мужчина?… Мужчина этот не был ли между вами на сцене?… Не граф ли это де-Шаржполь и не сказал ли я вам, что, быть может, в пылу сватки удар шпаги поразит его насмерть?… Так это за него вы так боитесь?
– Ну, да! я не хочу, чтоб он умер!
– Вы не хотите!.. А почему?
– Я люблю его!
– Гром и молния!
Орфано оттолкнул руку принцессы; сильнейший гнев отразился на лице его, но в одно мгновенье он овладел собой и сказал Леоноре:
– Я дал вам слово и сдержу его… Сегодня ни один волос не упадёт с его головы; сегодня Орфиза де-Монлюсон останется свободной, а он останется жив… но завтра принадлежит мне, и как ни велик Париж, а я сумею отыскать графа де-Шаржполя.
– Один на одного, полагаю, человек против человека, значит?
– Капитану де-Арпальеру не нужно никого, чтоб отмстить за обиду маркиза де-Монте-Россо!.. оставайтесь с Богом, Леонора!.. А я иду назад к чёрту.
Он поспешно ушел, окутывая свою длинную фигуру широкими складками плаща, выходя из аллеи, где осталась принцесса, он встретил Лудеака, который шел с озабоченным видом.
– Я повсюду ищу вас, – сказал Лудеак, увидев его; – видите, вон там граф де-Шиври гуляет с Орфизой де-Монлюсон. Сад почти пуст; ваши люди, которых я узнал по лицу, бродят под деревьями. Самая благоприятная минута! подайте скорей сигнал, и в одно мгновенье все будет кончено. Смотрите, вот и граф де-Шаржполь там, как бы нарочно для того, чтоб его можно было дернуть мимоходом. Долго ли хватить кинжалом?… Ну же, на охоту!
Но капитан покачал головой:
– Не рассчитывайте больше на меня. Сегодня утром я был ваш, сегодня вечером – я ничей; завтра – посмотрим.
Раздраженный Лудеак только что открыл было рот, чтоб возразить; но Орфано прервал его:
– Знаю, что вы собираетесь мне сказать: получил деньги, тем и дело кончено. Теперь я не расположен объясняться. А деньги – вот они!.. не хочу ничего отвечать, потому что не хочу ничего делать.
Капитан вынул из кармана толстый кошелек, бросил его в ноги Лудеаку и, взяв привешенный на шее серебряный свисток, свистнул три раза, один за другим, особенным манером.
Вдоль деревьев скользнули тени и проворно исчезли среди веселых огней иллюминации, вслед за капитаном, который пошел, не оглядываясь, прямо к калитке сада.
XVIБуря близка
Когда капитан ушел, Лудеак не стал терять времени на жалобы и на сокрушение. Он отыскал Цезаря, который терял уже терпенье, любезничая с Орфизой, чтоб только задержать ее, и, ударив его по плечу, шепнул ему на ухо:
– Дело сорвалось!
И между тем как граф де Шиври подал руку герцогине, чтоб проводить ее в галерею, где танцевали, Лудеак прибавил тем же шепотом:
– Но, как мне кажется, с этим делом случилось то же, что бывает с разорванной нечаянно материей… можно зашить.
Этим, впрочем, не ограничились неудачи Цезаря в ночь после театра. Орфиза казалась рассеянной и поглощенной другими мыслями, пока он с намерением замедлял прогулку по освещенным аллеям. Придя на террасу сада, она поспешила оставить его руку и остановилась среди группы гостей, которая окружала принцессу Мамиани, поздравляя ее с успехом на сцене. Лицо Леоноры сияло таким торжеством, что Монтестрюк заметил ей это.
– Мы видели удалявшуюся нимфу, а теперь видим возвращающуюся богиню, – сказал он ей цветистым языком только что разыгранной пьесы.
– Это оттого, что я спасла от большой опасности одного героя, который и не подозревает этого, – отвечала она с улыбкой.
– Значит, герой вам дорог?
– Я и не скрываю этого.
«А! так это она!» – подумал Лудеак, не пропустивший ни одного слова из их разговора.
Принцесса сняла у себя с плеча бант из серебристых лент и, подавая его графу Гуго, сказала:
– На моей родине есть обычай оставлять что-нибудь из своих вещей на память тому, с кем встречались три раза при различных обстоятельствах. В первый раз я вас видела со шпагой в руке, в одном замке; во второй – на охоте, в густом лесу; сегодня мы разыграли вместе комедию, в Париже, Хотите взять этот бант на память обо мне?
И пока Монтестрюк прикалывал бант к своему плечу, она тут прибавила:
– Не знаю, что бы ответила султанша тому рыцарю, который бросился бы к ней на помощь; но удивляюсь, что инфанта может так долго противиться поэзии и пламенным речам, которые вы обращали к ней сегодня вечером.
У герцогини д'Авранш была лихорадочная дрожь, к ней примешивалась и досада. Она была удивлена, что Гуго не пошел вслед за ней в сад, и раздражена, что застала его в любезностях с принцессой. Она подошла поближе и смело произнесла с оттенком неудовольствия и не обращая внимания на окружающих:
– Инфанта может оправдаться тем, что видела в этой поэзии и в этих пламенных речах одну комедию.
Такая же лихорадка волновала и кровь Монтестрюка, но лучше сдерживая себя, он улыбнулся и, гордо взглянув на Орфизу, возразил с той же смелостью, как и прежде, в замке Мельер:
– Нет, герцогиня, нет! вы ошибаетесь: это была не комедия, не вымысел. Видя вас в ярком блеске драгоценных камней, сверкавших при каждом вашем движении, я вспомнил о походе Аргонавтов, искавших за морями обещанное им Золотое Руно… В сердце у меня столько же постоянства, столько же мужества, как было и у них… В глазах моих вы так прекрасны и так же блистательны, и я сказал себе в безмолвном изумлении, упоенный моими чудными мечтаниями: мое Золотое Руно – вот оно!..
– Значит, – сказала просиявшая Орфиза, – вы шли завоевать меня?
– На глазах у всех, как следует честному дворянину, с полной решимостью победить или умереть!
Взглянув на него, она была поражена выражением энтузиазма на его лице, озаренном сиянием молодости и восторга. Поддавшись магнетизму глаз любящего человека, она отвечала тихо и быстро:
– Если так, то идите вперед!
Она повернулась, чтоб вмешаться в толпу, но в эту минуту встретилась глазами с грозным взглядом графа де Шиври. Она остановилась и продолжала громким голосом:
– Я, помнится, говорила вам о своем девизе, граф де Монтестрюк: per fas et nefas. Вы знаете, что это значит?
– Настолько понимаю, чтобы перевести эти четыре латинских слова таким образом: во что бы то ни стало!
– Так берегитесь же бури!
И не опуская глаз, она ушла с террасы.
– Ну! что ты на это скажешь? – прошептал Лудеак на ухо Цезарю.
– Скажу, что пора все это кончить! Сегодня же я поговорю с кузиной и, если не получу формального обещания, то примусь действовать… и эта буря, о которой она говорила, разразится очень скоро.
– Не стану отговаривать тебя на этот раз… Почва горит под нами, но завтра или сегодня же ночью, прежде чем ты на что-нибудь решиться, приди ко мне поговорить… Упущенный случай можно отыскать снова.
Через час граф де Шиври, бродивший взад и вперед по залам, мучимый гневом, но все еще не желая пока ссориться с Монтестрюком, встретил Орфизу в одной галерее.
– Я искал вас, – сказал он, подходя к ней.
– А я вас ожидала, – возразила она, останавливаясь.
– Значит, и вам тоже кажется, что нам нужно переговорить?
– Скажите лучше, мне показалось, что я должна потребовать у вас объяснения.
– Не по поводу ли тех слов, которые я услышал?
– Нет, – отвечала гордо Орфиза, – а по поводу тех взглядов, которые их вызвали.
Граф де Шиври давно знал Орфизу де Монлюсон и давно убедился, что ее ничем нельзя заставить уступить. Хоть она была и молода, но из таких, что не изменяются от детства до старости. Он пожалел, что навел разговор на такой опасный путь, но избежать столкновения уже не было возможности. Пока он искал какого-нибудь ловкого средства к отступлению, герцогиня приступила прямо к делу.
– Если мы и несогласны с вами на счет поводов, прекрасный кузен, то согласны по крайней мере на счет необходимости этого разговора. И так, мы поставим, если угодно, вопросы как можно ясней и вы не будете иметь оснований, клянусь вам, пожаловаться на недостаток откровенности с моей стороны. Когда разговор наш кончится, наши отношения друг к другу, надеюсь, будут определены ясно и точно.
– Я желаю этого, кузина, столько же как и вы.
– Вы знаете, что я не признаю ни за кем права вмешиваться в мои дела. К сожалению, у меня нет ни отца, ни матери; по этому, мне кажется, я купила довольно дорогой ценой право быть свободной и ни от кого не зависеть.
– Не забывайте о короле.
– Королю, граф, надо управлять королевством и у него нет времени заниматься подобным вздором. Между тем, до меня дошло, что при дворе есть люди, которые ставят рядом наши имена, мое и ваше, но, вы должны сознаться, нас ничто не связывает, ни обещания, ни какие бы то ни было обязательства: следовательно – полнейшая независимость и свобода с обеих сторон.
– Позвольте мне прибавить к этому сухому изложению, что с моей стороны есть чувство, которому вы когда-то отдавали, казалось, справедливость.
– Я так мало сомневалась в искренности этого чувства, что предоставила вам дать мне доказательства его прочности.
– А! да, когда вы отложили ваш выбор на три года!.. когда вы представили мне борьбу на одинаковых условиях с человеком незнакомым! с первого же разу – полное равенство!.. Странный способ наказывать одного за вспышку и награждать другого за преданность!