– Если это равенство так оскорбительно для вас, то зачем же вы приняли борьбу? Ничто вас не стесняет, вы свободны…
Еще одно слово – и разрыв был бы окончательный, Орфиза, быть может, этого и ожидала. Цезарь все понял и, сдерживая свой гнев, вскричал:
– Свободен, говорите, вы? Я был бы свободен, если б не любил вас.
– Тогда почему же вас так возмущает мое решение? Как! вас пугают три года, в продолжении которых вы можете видеться со мной сколько вам угодно! Этим вы доказываете, как мало сами уважаете свои достоинства!
– Нет, но бывают иногда такие слова, которые дают право предположить, что обещанное беспристрастие забыто.
– Вы говорите мне это по поводу сделанного мною намека на мой девиз, не так ли? Я только что хотела сказать об этом. Кончим же этот эпизод с одного разу. Последнее слово мое было обращено к вам, сознаюсь в этом. Но разве я не была права, предостерегая графа де-Монтестрюка от бурь, близость которых мне была ясна из всего вашего поведения, несмотря на ваши уверения в дружбе к нему и в рыцарской покорности мне, и не должна ли я была предупредить его, что заявляя намерение подняться до меня, он должен быть готов на борьбу, во что бы-то ни стало? Признайтесь же в свою очередь, что я не очень ошибалась.
– Разумеется, граф де-Монтестрюк всегда встретит меня между собой и вами!
– На это вы имеете полное право, также точно как я имею право не отступать от своего решения. Я хотела убедиться, может ли мужчина любить прочно, постоянно? Еще с детства я решила, что отдам сердце и руку тому, кто сумеет их заслужить… Попробуйте. Если вы мне понравитесь, я скажу: да; если нет. скажу: нет.
– И этот самый ответ вы дадите и ему, точно также как мне?
– Я дам его всякому.
– Всякому! – вскричал граф де-Шиври, совершенно уже овладев собой. – Могу ли я понять это таким образом, что вы предоставляете нам двум, графу де-Шаржполю и мне, только право считаться солдатами в малолюдной фаланге, нумерами в лотерее?
– Зачем же я стану стеснять свою свободу, когда я не стесняю вашего выбора?
Цезарь вышел из затруднения, разразившись смехом.
– Значит, сегодня – совершенно то же, что и прежде! Только одним гасконцем больше! Но если так, прекрасная кузина, то к чему же это решенье, объявленное вами в один осенний день, за игрой в кольцо?
– Может быть – шутка, а может быть – и дело серьезное. Я ведь женщина. Отгадайте сами!
Орфиза прекратила разговор, исходом которого Цезарь был мало доволен. Он пошел ворча отыскивать Лудеака, который еще не уходил из отеля Монлюсон и играл в карты.
– Если тебе везет в картах сегодня так же, как мне у кузины, то нам обоим нечем будет похвалиться! Прекрасная Орфиза разбранила меня и доказала, как дважды два – четыре, что во всем виноват я один… Я не много понял из её слов, составленных из-сарказмов и недомолвок… Но я чертовски боюсь, не дала ли она слово этому проклятому Монтестрюку!
– Я догадался по твоему лицу… Значит, ты думаешь?..
– Что его надо устранить.
– Когда так, пойдем ужинать. Я уже говорил тебе, что мне попался под руку такой молодец, что лучшего желать нельзя…
– Не тот ли это самый, что должен был, сегодня ночью, дать мне случай разыграть перед Орфизой роль Юпитера перед Европой?
– Тот самый.
– Гм! твой молодец что-то слишком скоро ушел для такого решительного человека!
– Я хорошо его знаю. Он и ушел-то только для того, чтобы после лучше броситься на добычу.
– А как его зовут?
– Капитан д'Арпальер… Балдуин д'Арпальер… Ты об нем что-нибудь слышал?
– Кажется, слышал смутно, да еще по таким местам, куда можно ходить только в сумерки и в темном плаще под цвет стены… когда приходит в голову фантазия пошуметь.
– Именно… Не спрашивай, как я с ним познакомился… Это было однажды вечером, когда винные пары представляли мне все в розовом цвете… Он воспользовался случаем, чтоб занять у меня денег, которых после и не отдал, да я и требовать назад не стану по той простой причине, что всегда не мешает иметь другом человека, способного на все!
– И ты говоришь, что он – капитан?
– Это он клялся мне, что так; но мне сдается, что его рота гребет веслами на галерах его величества короля… Он уверяет, что требует от министра возвращения денег, издержанных им на службе его величества. А пока в ожидании, он шлифует мостовую, таскается по разным притонам и живет всякими проделками. Я уверен, что его можно всегда купить за пятьдесят пистолей.
– Ну! значит, молодец!
– Надо однако же поспешить, если хотим застать его в одном заведении, где ему отпускают в долг, а он осушает бутылки, без счета, платя за них рассказами о сражениях.
– Так у тебя есть уже план?
– Еще бы! разве я потащил бы тебя, чёрт знает куда, по такому туману, если б у меня в голове не было готового великолепного плана кампании?
Они прибавили шагу и пришли в улицу Сент-Оноре, к знаменитому трактирщику, у которого вертела вертелись не переставая перед адским огнем. Когда они подходили к полуотворенной двери, изнутри слышался страшный шум от бросаемых в стену кружек, глухого топота дерущихся и резкого визга руготни.
– Свалка! – сказал глубокомысленно Лудеак; – в таких местах это не редкость!
Они вошли и при свете огня увидели посредине залы крепкого и высокого мужчину, возившегося с целой толпой слуг и поваров, точно дикий кабан перед стаей собак. Человека четыре уже отведали его могучего. кулака и стонали по углам. Он только что отвел от груди своей конец вертела и хватил эфесом шпаги самого трактирщика по голове так ловко, что тот покатился кубарем шагов на десять; остальным также досталось. В эту самую минуту Цезарь и Лудеак вошли в залу, давя каблуками осколки тарелок и бутылок.
– Эй! что это такое? – крикнул Лудеак, – разве так встречают честных дворян, которые, веря славе заведения, приходят поужинать у хозяина Поросенка?
В ответ раздался только стон и хозяин, завязывая салфеткой разбитый лоб, притащился к вошедшим друзьям и сказал им:
– Ах, господа! что за история! еще две-три таких же – и навсегда пропадет репутация этого честного заведения!
– Молчи, сволочь! – крикнул великан, махая шпагой и удерживая на почтительном расстоянии избитую прислугу. – Я вот сейчас объясню господам, в чем дело, и они поймут. А если кто-нибудь из вас тронется с места, разрублю на четверо!
Шпага блеснула и все, кто вздумал было подвинуться вперед, разом отскочили на другой конец комнаты. Тогда он положил шпагу на стол и, осушив стакан, оставшийся по какому-то чуду целым, благородно сделал знак обоим вошедшим дворянам присесть на скамье против него.
Капитан Балдуин д'Арпальер, тот самый, кого принцесса Мамиани называла Орфано де Монте-Россо, был еще в том самом костюме, в котором его видели у герцогини д'Авранш. На омраченном лице его еще виднелись остатки гнева, который он усердно заливал вином.
– Вот в чем дело, – начал он, покручивая свои жесткие усы. – Со мной ночью случилось неприятное приключение. Ум мой помутился от него. Чтоб прогнать грустное воспоминание, я отправился в этот трактир с намерением докончить здесь ночь смирненько между окороком ветчины и несколькими кружками вина.
Он повернулся к хозяину, у которого ноги все еще дрожали от страху, и грозя ему пальцем, продолжал:
– Надо вам сказать, что я делал честь этому каналье – ел у него – столько же по доброте душевной, сколько и потому, что он кормит недурно, как вдруг, сейчас перед вашим приходом, под смешным предлогом, что я ему немного должен, он имел дерзость объявить, что не иначе подаст мне вина, как за наличные деньги! не иметь доверия к офицеру Его Величества короля! Я хотел наказать этого негодяя, как он того заслуживал; вся эта сволочь, служащая у него, кинулась на меня… вы видели сами, что было дальше. Но, Боже правый! если б только ваш приход, господа, не возбудил во мне врожденной кротости и не склонил меня к снисходительности, я бы нанизал на шпагу с полдюжины этих бездельников и изрубил бы в котлеты всех остальных!
Огромная нога капитана в толстом сапоге со шпорой: топнула по полу; все задрожало.
– Хозяин – просто бездельник, – сказал Лудеак; – он привык говорить, чёрт знает с кем. А сколько он с вас требовал, этот скотина?
– Не знаю, право… какую-то безделицу!
– Двести пятьдесят ливров, круглым счетом, – прошептал трактирщик, державшийся почтительно вдали; – двести пятьдесят ливров за разную птицу, за колбасу и откормленных каплунов, да за лучшее бургонское вино.
– И за такую безделицу вы беспокоите этого господина? – вскричал Цезарь; – да вы, право, стоите, чтоб он вам за это обрубил уши! Вот мой кошелек, возьмите себе десять золотых и марш к вашим кастрюлькам!
В одну минуту вертела с поросятами и с аппетитными пулярками завертелись перед огнем, в который бросили еще пук прутьев, между тем как слуги и поварята приводили всё в порядок, накрывали на стол и бегали в погреб за вином.
Поступок графа де Шиври тронул великана. Он снял шляпу, вложил шпагу в ножны и уже подходил к Цезарю, чтоб поблагодарить его, но Лудеак предупредил.
– Любезный граф, сказал он, взяв Цезаря под руку, позволь представить тебе капитана Балдуина д'Арпальера, одного из самых храбрейших дворян во Франции. Я бы сказал – самого храбрейшего, еслиб не было моего друга, графа Цезаря де Шиври.
– Не для вашей ли милости я должен был сегодня ночью победить нерешительность одной молодой дамы, которая медлит отдать справедливость вашим достоинствам?
– Как точно, капитан, и признаюсь, ваш неожиданный уход очень меня опечалил.
– Дьявол замешался в наши дела в виде маленькой белой ручки, и вот почему я изменил вам; но есть такие вещи, о которых я поклялся себе никогда не забывать, и не забуду. Вы же, граф, прибавил он, взяв руку Цезаря в свою огромную ручищу, приобрели сейчас право на мою вечную благодарность. Шпага и рука капитана д'Арпальера – в вашем полном распоряжении.
– Завидная штука! – вскричал Лудеак: – Фландрия, Испания и Италия знакомы с ней.