– Значит, – сказал Цезарь, пожимая тоже руку капитану, – вы не сердитесь на меня, что я позволил себе бросить в лицо этому грубияну немного мелочи, которую он имел дерзость требовать с вас?
– Я-то? между военными такие вольности позволительны! Сколько дворян я выводил из затруднения такими же точно поступками!
– Без сомнения! это видно впрочем по вашему лицу! И вы согласитесь, неправда-ли, сделать мне честь разделить мой ужин с моим другом Лудеаком?
– Тем охотней, что работа, за которой вы меня застали, порядочно-таки возбудила во мне аппетит!
– Подавать кушанье, да живей! – крикнул Лудеак.
XVIIПодготовленная дуэль
Человек, стоявший перед Цезарем, был большого роста, сухой как тростник, мускулистый, с широкими плечами, жилистыми руками, небольшой круглой головой, покрытой густыми курчавыми волосами, как у Геркулеса, с плотной шеей, широкой грудью и с рубцом на щеке, который терялся в густых усах; кожа у него была кирпичного цвета. Все в нем обличало сангвинический темперамент, животные страсти и богатырскую силу.
Иногда впрочем, на мгновение, какое-нибудь слово, поза, жест выдавали дворянина, как выдается вдруг свежий пейзаж из разорванного ветром тумана; но вслед затем выступал снова старый рубака и граф Орфано исчезал в капитане д'Арпальер.
– Ах, граф, – сказал он, расстегивая пояс, – трудно жить в такие времена, когда министры короля не признают заслуг порядочного человека!.. Заставляют бегать за недоданным жалованьем капитана, который командовал жандармским эскадроном в Милане и гренадерской ротой во Фландрии; заставляют дежурить по передним человека, бравшего Дюнкирхен с Тюренном и ходившего на приступ Лериды с принцем Конде; а между тем дают полки мальчишкам, у которых еще нет и трех волосков на бороде! Если бы храбрости отдавали должную справедливость, я давно уже был бы полковником.
– Скажите лучше – генералом! – ввернул Лудеак. – К чему такая скромность?
– Не беспокойтесь, – сказал Цезарь, – я беру на себя ваше дело, а пока я не добьюсь для вас справедливости – мой кошелек к вашим услугам…
На рассвете десять пустых бутылок свидетельствовали о жажде капитана, а обглоданные кости жаркого – об его аппетите. Во время ужина он рассказывал о своих походах, мешая оживленные речи с кружками вина и постоянно сохраняя трезвый вид.
– Если когда-нибудь вам встретится надобность в капитане д'Арпальере, – сказал он, застегивая пояс со шпагою которая в его сильной руке казалась перышком, – обратитесь в улицу Тиктонн, под вывеской Красной Щуки…. Я там обыкновенно сплю до полудня.
– Понял? – спросил Лудеак Цезаря, когда капитан ушел. – Мы пригласим графа де Монтестрюка ужинать… поговорим, поедим, осушим побольше кружек… головы разгорячатся… случайно завяжется спор и мы неловко раздуем его, желая будто бы утушить… Оба рассердятся и ссора кончится дуэлью!..
– А потом?
– Потом Гуго де Монтестрюк, граф де Шаржполь, будет убит. Не знаю, правда ли, что капитан д'Арпальер командовал жандармским эскадроном в сражении при Дюнкирхене, или ходил на приступ Лериды с принцем Конде, но знаю очень хорошо, что во всей Европе нет лучшего бойца на шпагах. И вот зачем я повел тебя сегодня ужинать с этим молодцом в трактире Поросенка.
– Одно беспокоит меня немного, – сказал Цезарь, покручивая усики, – ты уверен, что это будет не убийство?
– Э! нет, – ведь это будет дуэль.
– Ты умен, Лудеак, – сказал Цезарь.
Все устроилось, как предвидел кавалер: подготовленная и рассчитанная заранее встреча свела Гуго и Цезаря на маскараде у герцогини д'Алфанш, граф де Шиври проиграл какое-то пари Монтестрюку, назначили день для ужина.
– И мне очень хочется, чтоб вы надолго сохранили память об ужине и о собеседнике, с которым я вас познакомлю! – сказал он Гуго. – Это молодец, встречавшийся с врагами короля лицом к лицу в Каталонии и во Фландрии, в Палатинате и в Милане!
Но Лудеак вовсе не желал, чтоб Монтестрюк встретился с капитаном Арпальером прежде, чем он сам переговорит с бывшим командиром гренадерской роты в битве при Нордлингене.
– Любезный капитан, – сказал он ему, войдя в его чулан в улице Тиктонн, – вам уже сказано, что вы встретитесь на днях с новой личностью. Я знаю, что вы человек порядочного общества, столько же осторожный, как и смелый; но умоляю вас при этой встрече еще удвоить вашу осторожность.
– Это зачем?
– Как бы вам это сказать?… Вещь очень щекотливая!
– Продолжайте.
– Вы не рассердитесь?
– Нет… я кроток, как агнец.
– Вот именно эта-то кротость нам и будет нужна… Впрочем, заметьте, что я ведь только передаю слова других.
– Вы наконец выводите меня из терпенья своими недомолвками… Кончайте же.
– Представьте себе, что люди, видевшие, как вы деретесь на шпагах, и знающие, как силен в этом деле собеседник, которого граф де Шиври хочет вам представить, – уверяют, что в благородном искусстве фехтования он вам ступить не даст… Делать нечего, говорил кто-то из них, а храброму капитану д'Арпальеру придется помериться с этим и отказаться от славы первого бойца… Да, он будет только вторым, говорил другой.
– А! вот что говорят!
– Да, и множество других глупых толков, которых я не хочу передавать вам, прибавляют еще к этим рассказам… Вот почему, для вашей же собственной пользы, я умоляю вас не говорить ничего такого, что могло бы рассердить вашего соперника. Он молод, как я вам говорил; он не только слывет редким дуэлистом и страстным охотником биться на шпагах, но еще и очень щекотливым на счет чести… Не заведите как-нибудь глупой ссоры, прошу вас!
– А что вы называете глупой ссорой, позвольте узнать?
– О, мой Боже! не горячитесь пожалуйста! Я называю глупой ссорой такую, в которой нет достаточного довода, чтобы два честных человека выходили на дуэль… Если у него громкий голос, – ну, пусть себе кричит…
– Ну, это значит – подвергать мою дружбу к вам слишком тяжелому испытанию!.. Но пусть же он не слишком громко кричит, а то как раз ему заткнут глотку!.. Я и не с такими петухами справлялся!..
– Я в этом совершенно уверен, – возразил Лудеак, пожимая ему руку; – но теперь я вас предупредил, и вы сами знаете пословицу…
Обезпечив себя с этой стороны, Лудеак пошел к Гуго.
– Я должен дать вам добрый совет, сказал он ему; вы будете ужинать с человеком, которого мой друг Цезарь так расхвалил вам; он и заслуживает этих похвал, но у него есть один недостаток, о! всего только один! Он чертовски щекотлив, обижается словом, улыбкой и тотчас же готов в таких случаях выхватить из ножен шпагу.
– А!
– И притом любит острить и насмехаться. Вот меня, например, он не раз просто осыпал насмешками! Будьте же осторожны и если заметите, что он к вам пристает, делайте лучше вид, что не обращаете на это внимания.
– Однако же, если он перейдет границы приличной шутки?
– Между нами будь сказано, у капитана д'Арпальера на боку такая шпага, которую можно бы прозвать по истине кровопийцей: ее постоянно мучит жажда крови. Ну, что же будет хорошего, если вы схватите рану за то только, что у вас на минуту не достало терпенья!
– Ну! раны-то я пока еще не получил!
– Я знаю, что вы можете с ним потягаться… Но подумайте – нет лошади, которая бы хотя раз не споткнулась. Итак, не выходите из себя, доверьте мне!
Лудеак ушел от Гуго.
– Спи покойно, сказал он Цезарю, я подложил трут и раздул уголья; если теперь не загорится, то, значит, все святые не захотят этого.
Дня два или три спустя, четверо собеседников собрались у того же самого трактирщика, в улице Сент-Оноре, где граф де Шиври познакомился в первый раз с капитаном д'Арпальером. Гуго и капитан, кланяясь друг другу, обменялись грозными взглядами, гордым и высокомерным со стороны графа де Монтестрюка, нахальным со стороны капитана.
– Искра запала, сказал себе Лудеак.
Хозяин Поросенка превзошел сам себя и, несмотря на обвязанный еще лоб, он из одного самолюбия приготовил им такой ужин, которому мог бы позавидовать сам знаменитый Ватель. Тонкие вина не оставляли желать ничего лучшего.
Как только они уселись за столом, Монтестрюк стал внимательно присматриваться к лицу капитана, ярко освещенному огнем свечей. Он почувствовал как будто электрический удар и глаза его беспрестанно обращались на это лицо, почти против воли.
Где же он видел этот квадратный лоб, эти красные мясистые уши, этот короткий нос с раздутыми ноздрями, эти жирные губы, эти серые, будто пробуравленные глаза с металлическим блеском, эти брови, взъерошенные как кустарники и как-то особенно свирепо сросшиеся над носом, что придавало столько суровости этой разбойничьей роже? Он припоминал смутно, но почти был уверен, что уже встречался с этой личностью, хотя не мог еще определить, где и когда?
Капитан с своей стороны, не сводил глаз с Гуго и как-то особенно посмотрел на него, как будто с беспокойством и с любопытством вместе. О ему тоже смутно казалось, что он уже встречался где-то с графом де Монтестрюк. Но когда именно, в какой стороне?
Теперь Монтестрюк был уже не в своем театральном костюме; в лице его и во всей фигуре было много такого, что оживляло воспоминания капитана и давало им новую силу.
Недовольный однако же тем, что молодой человек рассматривает его с таким упорством, он вдруг сказал ему:
– Послушайте! должно быть, вы находите много интересного в моем лице, что так пристально на него смотрите? Уже не противен ли вам цвет моих глаз, или вам не нравится, может быть, моя открытая улыбка?
– Вовсе не улыбка и не глаза, хотя густые усы и брови и скрывают, может быть, всю их прелесть; но меня интересует вся ваша фигура! Черты ваши, капитан, невозможно забыть тому, кто хоть раз имел счастье созерцать их, а я уверен, что я уже имел это счастье… Но когда именно, где и в каких обстоятельствах? – этого моя неблагодарная память никак не может подсказать мне.
– Что это, насмешка, кажется? вскричал д'Арпальер, выведенный из терпенья уже одним оборотом фраз Гуго.