– Сдержите себя, ради Бога! – сказал тихо Лудеак, обращаясь к Монтестрюку.
– Я-то? Боже меня сохрани! – весело возразил Гуго, продолжая смотреть на капитана. – Я только ищу! Вот у вас между бровями, наверху носа, сидит пучок волос, который мне особенно припоминается и я просто не в силах оторвать от него глаз… К этому именно пучку примешивается одна история, герой которой, в настоящую минуту, должно быть, давно уже качается где-нибудь на веревке…
– И вы осмеливаетесь находить, что этот герой похож на меня?
– С искренним сожалением, но – да!
– Будьте осторожней, – шепнул Лудеак на ухо капитану, который изменился в лице.
Гуго и капитан вскочили разом.
– И послушайте! – продолжал Монтестрюк, – чем больше я смотрю на вас, тем ясней становятся мои воспоминания. С глаз моих спадает наконец пелена… разве родные братья могут быть так похожи друг на друга, как похожи вы на этого героя… Тот же вид… та же фигура, тот же голос!.. Тот был наполовину плут, а на – половину разбойник.
Дикий рев вырвался из груди капитана.
– Кажется, уже больше нечего мешаться, – прошептал Лудеак, наклонившись к Цезарю.
Граф де Монтестрюк сложил руки на груди.
– Точно ли вы уверены, что вас зовут Балдуин д'Арпальер? – спросил он. – Подумайте немножко, прошу вас… У вас должно быть еще другое имя… просто-кличка, когда вы странствуете по большим дорогам?…
– Гром и молния! – крикнул капитан и ударил со всей силой кулаком по столу.
– Бриктайль! я был уверен.
И хладнокровно, показывая великану перстень на своем пальце, он произнес:
– Узнаешь ты этот перстень, что ты у меня чуть было не украл?… Вот он – всё еще у меня на пальце… Одно меня удивляет, что у тебя до сих пор еще голова держится на плечах!..
Кровь бросилась в лицо Бриктайля: действительно, это он сделал себя капитаном д'Арпальером, вследствие разных приключений. Он уж хотел было броситься через разделявший их стол и схватить врага за горло, но сдержался невероятным усилием воли и отвечал:
– А! так ты – волчонок из Тестеры, тот самый, что оставил следы своих зубов у меня на руке?… Посмотрите, господа!
Он отвернул рукав и показал белый знак зубов на волосатой руке; потом, с тем же страшным хладнокровием, обмакнув пальцы в стакан, из которого только что пил, он бросил две или три капли вина в лицо Гуго де Монтестрюку.
– О! умоляю вас! – вскричал Лудеак, бросаясь на Гуго, чтоб удержать его.
– Мне хотелось только видеть, каков будет эффект от красного вина на его белой коже!.. сказал Бриктайль, хладнокровно застегивая пояс со шпагой.
– Вы сейчас увидите тот же самый эффект на черной коже, возразил Гуго и спокойным движением высвободился из рук Лудеака.
Дела шли отлично. Шиври вмешался в свою очередь.
– Вы друг мне, любезный граф, сказал он Гуго, поэтому я имею право спросить вас, до каких пор вы намерены оставлять эти капли вина на своих щеках?
– Пока не убью этого человека!
– А когда же вы его убьете?
– Сейчас же, если он не боится ночной темноты.
– Пойдем! – отвечал Бриктайль.
– Ты, Лудеак, будешь секундантом у капитана, – сказал Цезарь, – а я – у Монтестрюка.
Все вместе вышли на улицу; Шиври пропустил вперед Бриктайля и сам пошел перед Гуго, а Лудеак последним. Спускаясь по узкой лестнице в нижний этаж трактира, Лудеак нагнулся к уху Монтестрюка;
– Ведь я же вас предупреждал… Надо было промолчать!.. Теперь я дрожу от страха.
Скоро пришли к лампаде, горевшей пред образом Богоматери, на углу улицы Ленжери, рядом с кладбищем Невинных Младенцев. Неясный свет лампады дрожал на мокрой и грязной мостовой, звезды светили с неба. Местность была совершенно пустынная. Там и сям блистал огонь, на самом верху высоких, погруженных в сон домов; между трубами светил рог месяца, тонкий как лезвие турецкой сабли, и аспидные крыши сверкали, как широкие куски металла.
– Вот, кажется, хорошее место, – сказал Гуго, топнув ногой по мостовой, где она казалась суше и ровней; – а тут кстати и кладбище, куда снесут того из нас, кто будет убит.
Он обнажил шпагу и, упершись острием в кожаный сапог, согнул крепкий и гибкий клинок.
Лудеак, хлопотавший около капитана, принял сокрушенный вид.
– Скверное дело! – шепнул он ему. – Если хотите, еще можно уладить как-нибудь.
Вместо всякого ответа, Бриктайль обратился к противнику и, тоже обнажая шпагу, сказал ему:
– Помните-ли, я раз вечером сказал вам. Берегитесь встречаться со мной! Мы встретились… поручите же вашу душу Богу!..
– Ну! тебе, бедный Бриктайль, об этом заботиться нечего: твою душу уже давно ждет дьявол!
Бриктайль вспыхнул и, бросив далеко свою шпагу, стал в позицию.
Началась дуэль суровая, твердая, безмолвная; ноги противников прикованы были к земле, глазами они впились друг в друга. Оба бойца щупали пока один другаго, не предоставляя ничего случайности; Гуго вспомнил полученные когда-то удары, Бриктайль – тот прямой удар, который отпарировал все его хитрости. Хладнокровие было одинаково с обеих сторон; искусство тоже было равное. Де Шиври и Лудеак следили за боем, как знатоки, и еще не замечали ни малейшего признака превосходства ни с той, ни с другой стороны.
Видно было, что Гуго учился в хорошей школе, и рука его, хотя и казалась слабей, но не уступала в твердости руке противника. Удивленный Бриктайль провел ладонью по лбу и уже начинал немного горячиться, но еще сдерживал себя. Вдруг он прилег, съежился, вытянул вперед руку, представляя шпаге Гуго узкое и короткое пространство.
– А! неаполитанская штука! – сказал Гуго, улыбаясь. Бриктайль прикусил губы и, не находя нигде открытаго местечка, куда бы можно было кольнуть острием, вдруг вскочил; выпрямился во весь свой огромный рост, зачастил ударами со всех сторон разом, быстрый как волк, кружащийся вокруг сторожевой собаки.
– А! теперь испанская! – продолжал Гуго. И та же улыбка скользнула у него на губах.
– Чёрт возьми! да это мастер! – проворчал Лудеак, обменявшись взглядом с Цезарем.
Бриктайль быстро приостановился, весь сжался, укоротил руку и, прижав локоть, подставил противнику из своего тела какой то шар, из которого торчало одно острие шпаги.
– А! фламандская!.. целый смотр! – сказал Гуго.
Вдруг он, не отступая ни на волос, перенял шпагу из правой руки в левую; Бриктайль побледнел. Он напал теперь основательно и почувствовал царапину в ответ.
– Гром и молния! – вскричал он, – да эта шпага – настоящая кираса!
Его удары посыпались один за другим, более быстрее, но за то менее верные и отражаемые повсюду.
– Манера школьников, на этот раз! – сказал Гуго.
– Как только он потеряет хладнокровие, он пропал, – прошептал Лудеак, наблюдавший за Бриктайлем.
Вдруг Гуго выпрямился, как стальная пружина.
– Вспомни прямой удар! – сказал он, и острие его шпаги вонзилось прямо в грудь Бриктайлю.
Рейтар постоял еще с минуту, опустив руку, с выражением ужаса и удивления на лице, потом вдруг тяжело упал. Кровь хлынула у него изо рта и брызнула на мостовую; но, сделав последнее усилие, он поднял голову и сказал:
– Если уцелею, то берегись!
Голова его упала с глухим стуком на землю, ноги судорожно вздрогнули, бороздя грязь, и он вытянулся недвижимо.
– Убит! – сказал Шиври, склонившись над ним.
Лудеак стал на колени возле тела и положил руку на сердце, а ухо приставил к губам раненого.
– Нет! – возразил он, еще как будто бы дышит. – У меня душа добрая и я не могу оставить христианскую душу умереть без помощи. Вдвоем с Цезарем они прислонили великана к столбу, подняв ему голову, чтобы его не задушило лившейся из горла кровью. Лудеак отдал справедливость искусству Монтестрюка и обратясь к Цезарю, сказал ему.
– Побудь с ним пока, а я побегу к знакомому хирургу, очень искусному в подобных случаях… Такого молодца, как этот, стоит сохранить.
Когда пришел хирург с носилками для раненого, Гуго поспешил уйти. Патруль или просто городовой из объездных мог застать его с окровавленной шпагой в ножнах над телом человека при последнем издыхании. Лудеак посмотрел, как он уходил на темное кладбище, закутавшись в плащ, между тем как хирург осматривал раненного.
– Не так-то, видно, легко нам будет отделаться от этого малого, – сказал он Цезарю. – Уже если капитан ничего не мог сделать, то кто же с ним сладит?
– Я.
– Со шпагой в руке?
– Нет – разве что буду вынужден безусловной необходимостью – но человека можно погубить, и не убивая… У меня не одно средство.
– Гм! я верю только смерти… Знаешь старинную поговорку: убит зверь – и яд пропал…
– Поговорка основательная и при случае я ее припомню. А пока все, что я могу тебе сказать, это – что если когда-нибудь граф де Монтестрюк женится на Орфизе де Монлюсон, то это будет значить, что Цезаря де Шиври нет уже в живых.
Между тем хирург перевязал рану несчастного, голова которого бессильно перевешивалась с одного плеча на другое; прикладывая корпию к ране, он любовался широкой грудью, сильными мускулами, вообще крепким сложением капитана.
– Да, говорил она сквозь зубы, рана ужасная – весь клинок прошел через легкое!.. прости, Господи! Он чуть не насквозь хватил! но такой силач еще может отойти – знавал я и не такие еще раны, да и те залечивались… Все зависит от присмотра.
И, взглянув на Лудеака, доктор спросил:
– Куда понесете вы его? В больницу? это все равно, что гроб ему готовить! Есть ли у него квартира, где бы можно было следить за ним, не теряя напрасно времени и трудов?
– А ручаетесь вы за выздоровление?
– Воля Господня, но если отдадите его мне на руки и если ни в чем не будет недостатка, то – да, может быть…
– Когда так, то берите его и несите ко мне, сказал Цезарь носильщикам…. Мой дом и мои люди к его услугам, а если он выздоровеет, то вы получите сто пистолей.
– Это, значит, ваш друг? вскричал хирург, идя впереди носилок.
– Лучше чем друг – человек полезный.