– А как починим его, то он еще нам послужит, прибавил шепотом Лудеак.
XVIIIСпасайся, кто можетъ
Как это узнали? Какими путями? Монтестрюк не мог этого понять, но на другой же день, человек пять знакомых рассказывали уже ему об его дуэли на углу кладбища Невинных Младенцев. Стоустая молва разнесла весть повсюду. Гуго не скрывал правды, но на поздравления с победой отвечал очень просто:
– Полноте! Это искатель приключений, считавший меня своим должником, а я показал ему, что я напротив его кредитор. Ну! мы и свели с ним счеты, вот и все.
Через два или три дня он выходил утром из дому с неизбежным своим Коклико; к нему подошел мальчик, которому он не раз давал денег, и спросил робким голосом:
– У вас нет, врага, который бы хотел вредить вам?
– Не знаю! А зачем тебе это?
– Да вот вчера днем какой то человек с недобрым лицом бродил здесь у нас и все спрашивал, где вы живете?
– Ну?
– Подождите! Он вернулся еще вечером, но тогда уже был не один. С ним был другой, с таким же нехорошим лицом. Я слышал, что они произносили ваше имя. Вы часто мне подавали милостыню, видя, что я такой бедный, и еще говорили со мной ласково; вот я и подумал, что, может быть, окажу вам услугу, если стану слушать. Я и подошел к ним поближе.
– Отлично, дитя мое! сказал Коклико: ты малый-то, видно, ловкий! а что же они говорили, эти мошенники?
– Один, указывая пальцем на ваш дом, сказал другому: «Он здесь живет». – «Хорошо», отвечал этот. – «Он почти никогда не выходит один, – продолжал первый. – Постарайся же не терять его из виду, а когда ты хорошо узнаешь все его привычки, то остальное уже будет мое дело».
– Какой-нибудь приятель Бриктайля, должно быть, хочет затеять со мной ссору, – заметил Гуго равнодушно.
– А потом? – спросил Коклико.
– Потом – первый ушел, а другой вошел вот в ту таверну напротив, откуда видна дверь вашего дома.
– Шпион, значит! а сегодня утром ты его опять видел?
– Нет, а как только увидел вас, то прибежал рассказать что я подслушал.
– Спасибо, и будь уверен, пока у меня в кармане будут деньги, и ты будешь получать свою часть; а если теперь те же личности опять придут сюда и станут тебя расспрашивать, будь вежлив с ними и отвечай, что ни у кого нет таких регулярных привычек, как у меня: встаю я, когда придется, а возвращаюсь домой, когда случится. А если бы этих сведений им показалось мало, то попроси их также вежливо оставить свои имена и адресы: я скоро сам к ним явлюсь.
Коклико почесывал голову. Он принимал вещи не так беззаботно, как Гуго. С тех пор как Бриктайль показался в Париже, ему только и грезились разбойники и всякие опасные встречи. Кроме того, он не доверял и графу де-Шиври, об котором составил себе самое скверное мнение.
– Ты останься дома, – сказал он Кадуру, который собирался тоже идти за графом, а особенно, смотри, не зевай.
– Останусь, – сказал Кадур.
Потом, погладив мальчика по голове, Коклико спросил его:
– А как тебя зовут?
– О! у меня только и есть что кличка!
– Скажи, какая?
– Меня прозвали Угренком, видите, я от природы такой проворный, скоро бегаю и такого маленького росту, что могу пролезть повсюду.
– Ну, Угренок! ты мальчик славный! Сообщай нам все, что заметишь, и раскаиваться не будешь.
И, попробовавши, свободно ли двигается у него шпага в ножнах, он пошел вслед за Гуго.
А Гуго, как только повернул спину, уже и не думал вовсе о рассказе мальчика. Он провел вечер в театре с герцогиней д'Авранш и маркизой д'Юрсель, которые пригласили его к себе ужинать, и вернулся домой поздно. Кадур глазел на звезды, сидя на столбике.
– Видел кого-нибудь? – спросил Коклико, между тем как Гуго, с фонарем в руке, всходил по лестнице.
– Да!
– Говорил он с тобой? Что сказал?
– Четыре-пять слов всего на все.
– А потом куда он делся после этого разговора?
– Пошел принять ванну.
Коклико посмотрел на Кадура, думая, не сошел ли он вдруг с ума?
– Ванну? что ты толкуешь?
– Очень просто, – возразил араб, который готов был отвечать на вопросы, но только как можно короче. – Я лежал вот там. Приходит человек, смотрит; солдат пополам с лакеем. «Это он!» сказал мне мальчик. Я отвечал: «молчи и спи себе». Он понял, закрыл глаза и мы оба захрапели. Человек проходит мимо, взглядывает на меня, видит дверь, никого нет, вынимает из кармана ключ, отпирает замок, добывает огня, зажигает тоненькую свечку и идет вверх по лестнице. Я за ним. Он уже у нас.
– Ловкий малый!
– Ну, не совсем-то: ведь не заметил же, что я шел за ним. Он стал рыться повсюду. Тут я кинулся на него; он хотел было закричать; но я так схватил его за горло, что у него дух захватило; он вдруг посинел и колена у него подкосились. Он чуть не упал; я взвалил его на плечи и сошел с лестницы. Он не двигался. Я побежал к реке и с берега бросил его на самую середину.
– А потом?
– А потом, не знаю; вода была высокая. Когда я вернулся домой, мальчик убежал со страху.
– Гм! – сказал Коклико, – тут решительно что-то есть. Друг Кадур, надо спать теперь только одним глазом.
– А хоть и совсем не будем спать, если хочешь.
Коклико и не так бы еще встревожился, если б мог видеть, на следующий день, как кавалер де-Лудеак вошел в низкую залу в Шатле, где писал человек в потертом платье, склонясь над столом с бумагами. При входе кавалера, он положил перо за ухо и поклонился. Его толстое тело на дряблых ногах казалось сделанным из ваты: до такой степени его жесты и движения были тихи и беззвучны.
– Ну! какие вести? – спросил Лудеак.
– Я говорил с г-ном уголовным судьей. Тут смертный случай, – почти смертный, по крайней мере. Он дал мне разрешение вести дело, как желаю. Приказ об аресте подписан; но вы хотите, чтоб об этом деле никто не говорил, а с другой стороны, наш обвиняемый никогда не выходит один. Судя потому, что вы об нем говорили, придется дать настоящее сражение, чтоб схватить его. А Бриктайль – человек совсем потерянный, им никто не интересуется; я знаю это хорошо, так как мне приходилось употреблять его для кое-каких негласных экспедиций. Легко может статься, что граф де Монтестрюк вырвется у вас из рук свободным и взбешенным.
– Нельзя ли как-нибудь прибрать его?
– Я об этом уже думаю и сам.
– И придумаете. г. Куссине, неверное придумаете, если прибавите немножко обязательности к вашей всегдашней ловкости! Граф де Шиври желает вам добра и уже доставил вам ваше теперешнее место; он знает, что у вас семья и поручил мне передать вам, что он будет очень рад помочь замужеству вашей дочери.
Лудеак незаметно положил на столе, между бумагами, сверток, который скользнул без шума в карман толстого человека.
– Я знаю, знаю, сказал он умиленным голосом; на то и я ведь все готов сделать, чтоб только услужить такому достойному господину. Личность, позволяющая себе мешать ему в его планах, должна быть непременно самого дурного направления… Поэтому я и поручил одному из наших агентов, из самых деятельных и скромных, заглянуть в его бумаги.
– В бумаги графа де Монтестрюка? в какие бумаги?
– Что вы смотрите на меня таким удивленным взором, г. кавалер? У каждого есть бумаги, и довольно двух строчек чьей-нибудь руки, чтоб найти в них, с небольшой, может быть, натяжкой, повод к обвинению в каком-нибудь отравлении или даже в заговоре.
– Да, это удивительно!
– К несчастью, тот именно из моих доверенных помощников, который должен был все исполнить в прошлую ночь и явиться ко мне сегодня утром с докладом, – куда-то исчез.
– Вот увидите, что они с ним устроили что-нибудь очень скверное!
– Тем хуже для него! мы никогда не заступаемся за неловких. Мы не хотим, чтобы публика могла подумать, что наше управление, призванное ограждать жителей, имеет что-нибудь общее с подобным народом.
– Я просто, удивляюсь глубине ваших изобретений, г. Куссине.
Куссине скромно поклонился и продолжал:
– Раз внимание графа де Монтестрюк возбуждено; теперь он, наверное, припрячет свои бумаги всего лучше было бы устроить ему какую-нибудь засаду.
– Где бы его схватили за ворот ваши люди, и он осмелился бы сопротивляться.
– Что поставило бы наших в положение законной обороны….
– Раздается выстрел…
– Человек падает. Что тут делать?
– Да у вас преизобретательный ум, г. Куссине.
– А ваш схватывает мысли прямо на лету!
– Еще одно усилие – и вы откроете приманку, которая должна привлечь в ловушку.
– Ах! если бы у меня был хоть кусочек от письма любимой им особы – в его лета ведь всегда бывают влюблены – я съумел бы привлечь его на какое-нибудь свиданье, и тогда ему трудно было бы улизнуть от меня…
– Да, но ведь еще нужно, чтоб она написала, эта необходимая вам особа!
– О, нет! у нас такие ловкие писцы, что не зачем бы и беспокоить! вот только образца нет…
– Только за этим дело? Да вот у меня в кармане есть стихи герцогини д'Авранш, которые взял у неё, чтоб списать копию.
– А! героиню зовут герцогиня д'Авранш? есть еще другое имя – Орфиза де Монлюсон, кажется? Чёрт возьми!.. Покажите мне стихи.
Лудеак достал бумагу; Куссине развернул ее и прочитал.
– Хорошенькие стихи, сказал он, очень мило написаны! – больше мне ничего не нужно, чтоб сочинит записку. А вот и подпись внизу: Орфиза де Монлюсон… Отлично! теперь можете спать покойно; человек у меня в руках.
– Скоро?
– Я прошу у вас всего два дня сроку, и дело будет обработано.
Через день, в самом деле, к Гуго подошел вечером маленький слуга с угрюмым лицом и подал ему записку, от которой пахло амброй.
– Прочитайте поскорей, сказал посланный. Гуго раскрыл записку и прочитал:
«Если графу де Монтестрюку угодно будет пойти за человеком, который вручит ему эту записку, то он увидит особу, принимающую в нем большое участие и желающую сообщить ему весьма важное известие. Разные причины, которые будут объяснены ему лично, не позволяют этой особе принять его у себя; но она ожидает его, сегодня же вечером, в десять часов, в небольшом домике на улице Распятия, против церкви св