– А почему вы думаете, что граф де Монтестрюк спрятался в этом доме?
– На стене вашего сада нашлись свежие следы: на верху есть. царапины от шпор…. я приказал осмотреть сад во всей подробности.
– Без моего разрешения?
– Дело было спешное: он мог ускользнуть от нас; а мне его непременно нужно и я добьюсь своего!
– Какое усердие! можно подумать, право, что тут замешано немножко и ненависти.
– Да, я в самом деле ненавижу графа де Монтестрюка…
– Его? а за что? Что он вам сделал?
– Мне-то – ровно ничего, я его даже и не знаю…
– Ну?
– Но раненый им на дуэли капитан, может быть, не вынесет раны, а он – отец мне. Не по крови; но я привязан к нему как сын узами вечной благодарности… Я обязан ему спасением жизни.
Принцесса Мамиани вздрогнула: она имела дело не с простым солдатом, которого можно прогнать или подкупить, но с безпощадным врогом. Если отъищут Гуго, он пропал. Перед ней стоял высокий бледный молодой человек с выражением печали и решимости на лице. Виднелись следы долгой, мужественно вынесенной борьбы и какая-то роковая печать страдания от самой колыбели…
Офицер помолчал с минуту, как бы подавленный жгучими воспоминаниями; принцесса смотрела на него внимательно.
– У меня было поручение в провинции, продолжал он, когда состоялась у них эта роковая дуэль; как только я вернулся, я узнал об исходе ея, и всего какой-нибудь час тому назад, мне донес нарочный о том, что произошло между графом де Монтестрюк и дозором. Я взял в руки все дело.
Только что он кончил, появился солдат и, стукнув по ковру прикладом ружья, сказал:
– Поручик, я обошел весь сил и никого не нашел. Но наверное по нем прошел кто-нибудь всего несколько минут тому назад: на песке по аллеям видны свежие следы сапог. Я выследил до первых ступенек террасы, а там следы пропали на плитах; но наверное кто-нибудь да вошел в отель с террасы.
Поручик посмотрел пристально на принцессу и сказал:
– Вы слышите?
Положение становилось критическим; принцесса ясно слышала тяжелое биение своего сердца и боялась, чтоб и офицер его тоже не услышал; взоры её блуждали по комнате и невольно скользили по двери, за которой скрылся Монтестрюк, Молчать дольше было опасно: волненье принцессы могло быть замечено офицером и тогда опасность очевидно усиливалась.
Хлоя подошла робко и, опустив глаза в замешательстве, сказала:
– Не угодно ли вам будет спросить у солдата, не заметил ли он, рядом со следами, которые довели его до террасы, других следов поменьше и в том же самом направлении, как будто двое шли рядом по саду?
– Правда, отвечал солдат. Два следа, один побольше, а другой поменьше, в самом деле идут рядом.
– Ну, как ни совестно мне признаться, но я должна сказать, что это я оставила следы.
Принцесса вздохнула. Она бы охотно поблагодарила Хлою за вмешательство, но должна была притвориться удивленною.
– Вы? что это значит?
– Я всё расскажу, – продолжала субретка, не поднимая глаз и теребя конец ленты между пальцами. – Я сошла в сад, чтобы поджидать кое-кого – я готова его и назвать, если прикажете – и с ним вернулась в отель через маленькую дверь в галерее, отворивши ее вот этим ключом. Я едва смею просить о прощении, принцесса…
Все это было сказано с таким смущением и так натурально, что невозможно было не поверить: обмануться впрочем тем легче, что и в нашем деле в признаниях служанки было на половину правды.
– Я прощаю, сказала принцесса, именно за полную откровенность вашей неожиданной исповеди. Надеюсь, теперь г. офицер сам поймет, что его подозрение было совершенно неосновательно: искали следов беглеца, а нашли следы влюбленного. Сознайтесь, что в эти дела правосудию нечего мешаться!
Принцесса улыбнулась и начинала шутить. Уже она ясно показывала офицеру, что ему пора уйти. Этот еще раздумывался, но вдруг, спохватясь, сказал:
– Я не могу не поверить искренности этого рассказа, но, к несчастью, на мне лежит суровый долг и я обязав его выполнять. Сад осмотрен, но самый отель еще нет. Надо и его осмотреть.
– Пожалуй, отвечала принцесса хладнокровно и решительно пошла прямо к дверям, в которые скрылся за несколько минут граф де Монтестрюк, смело отворила их и продолжала, взглянув прямо в глаза офицеру:
– Здесь моя собственная комната. Можете войти, но когда я вернусь на родину, во Флоренцию, я расскажу моим соотечественникам, как уважают в Париже права гостеприимства, которого ищут во Франции знатные дамы, и какую предупредительную вежливость здесь им оказывают.
Офицер призадумался.
– Что же вы не входите? продолжала она. Вы сейчас застали меня за туалетом, который я готовлю для балета в Лувре. Немного поздней, вы бы меня застали в спальне, где все приготовлено для меня на ночь.
Слабый свет лампы в алебастровом шаре позволял поручику видеть через отворенную дверь поднятые занавески алькова белую постель и разложенный на мебели ночной туалет. Он отступил шаг назад.
– И так, принцесса, вы никого не видели?
– Никого.
– Вы поклянетесь?
Принцессе показалось, что занавеска алькова колыхнулась, как, будто невидимая рука готовилась приподнять ее.
– Клянусь! сказала он решительно.
– Я ухожу, сказал офицер, кланяясь. Теперь принцесса сама подошла к нему.
– Как вас зовут? я хочу знать, покрайней мере, кого должна благодарить за такой деликатный поступок.
– Мое имя совершенно неизвестно; из него вы ничего не узнаете: меня зовут Лоредон.
Он низко поклонился принцессе, подал знак своим людям идти за ним и вышел медленно, как бы оставляя неохотно дом, где он надеялся захватить убийцу своего отца.
Принцесса и Хлоя обе разом бросились к дверям, через которые вышел поручик; наклонив голову вперед, они прислушивались к шуму удалявшихся шагов, сперва в передней, потом на лестнице. Не сводя глаз друг с друга, безмолвно, они считали сколько еще ему остается пройти, чтоб уйти совершенно из дома. Шум слабел более и более. Убедившись, что всякая опасность миновала, они облегчили грудь глубоким вздохом.
– Ах! – сказала Хлоя, – я до сих пор еще дрожу. Я думала, что упаду, когда тот проклятый человек объявил, что станет осматривать весь дом!
– Знаешь-ли, что без тебя он пропал бы!.. Ах! я тебя никогда уже не отпущу, и выходи замуж за кого хочешь!..
Как только она отворила дверь, из больших сеней послышался смешанный шум голосов.
– Что там еще? спросила принцесса, между тем как Хлоя целовала ей руки… кажется, опасности больше нет, а мне очень страшно! пойди… посмотри, не задержало ли там что-нибудь этого офицера… Если бы они взяли графа де Монтестрюка, я бы не пережила этого, понимаешь-ли?
Хлоя быстро ушла. Оставшись одна, принцесса побежала в комнату, где был спрятан Гуго. Он только что раздвинул занавески, за которыми скрывался, она коснулась к нему.
– Ах! спасен! спасен! вскрикнула она.
Слезы текли ручьями по её лицу.
– Признайтесь, вы хотели выйти, когда я поклялась, что никого не видала?
– Посмотрите сами, я уже вынул было шпагу! Они бы не взяли меня живым! Но подвергать вас необходимости лгать, вас и за меня!.. О! эта мысль приводит меня в отчаянье!
– А мне что за дело? и как мало вы меня знаете! Я бы поклялась сто, тысячу раз, во всем, чего б ни потребовали, на евангелии, на распятии… не бледнея!.. Разве я не могла отступить перед чем бы то ни было, чтоб только вырвать вас у смерти?…
В порыве страсти, принцесса не помнила сама себя; глаза её сверкали, восторг сиял в её улыбке.
– Эта странная речь вас удивляет, продолжала она, и вы спрашиваете себя, быть может, отчего во мне столько усердия и столько огня?
– Да, отчего? спросил он, не сводя с неё глаз.
Она схватила его за руку и, увлекла в большую комнату перед спальней; при ярком огне свечей, освещавших её прекрасное лицо, бледная, взволнованная, подавленная страстью, но не опуская глаз, она сказала ему дрожащим голосом:
– Помните ли вы, как раз вечером, в замке, в окрестностях Блуа, почти в ту самую минуту, как ваша очарованная молодость готова была заговорить языком страсти с другой женщиной, – вы вдруг почувствовали, в темной галерее, горячее дыханье уст, встретившихся с вашими?
– Как! этот поцелуй?
– Я дала вам его… и ваши руки хотели схватить меня, но я убежала.
– Вы! вы! это были вы?
– Да, я! ах! я почувствовала, что этот поцелуй связывает меня с вами на веки… чем я была тогда, тем я и теперь…
Ослепленный, очарованный, Гуго смотрел на это милое лицо, сиявшее огнем страсти. Зеленые глаза Леоноры сверкали. Он открыл рот, чтоб говорить, она положила ему руку на губы и продолжала:
– Ах! не портите мне эту чудную минуту благодарностью! Я действую из одного эгоизма. Что сделали вы, чтоб внушить мне такую любовь? Ничего. Я полюбила вас с первой минуты, как увидала, сама не зная этого, не подозревая; я думала, что это просто симпатия к вашей молодости и к вашей храбрости, потом любовь сказалась вдруг, внезапно… Я вся принадлежу вам. Я жила мыслью об вас, а между тем знаю, что вы мечтаете не обо мне!
Печаль разлилась по лицу её, огонь потух в глазах и бессильная рука выпустила руку Гуго.
– Ах! я безумная! проговорила она.
Две слезы выкатились из её глаз; она уходила, он удержал ее.
– За такую преданность можно заплатить только жертвой целой жизни!.. вскричал он. Но чем она выше, беззаветнее, тем больше честь моя требует, чтоб я не употребил эту преданность во зло… Нет! нет! я не могу принять от вас приюта, не подвергая вас, быть может, таким же точно опасностям, какие грозят мне самому…
– Да, понимаю, отвечала она с грустью. Вам уже тяжело быть мне чем-нибудь обязанным! Вы не можете, вы не хотите быть мне благодарным, чтоб не похитить эту благодарность у другой! Вы хотите уйти от меня, уйти из этого дома, где мы с вами снова встретились! Уверьтесь однако прежде, возможно ли это?
Она снова взяла его за руку и, через целый ряд темных комнат, привела в кабинет с одним окном, выходившим на главный фасад отеля. Она подняла занавеску и Гуго взглянул. У столбика спал тряпичник, положив голову на свою плетушку, а в нескольких шагах от проезда ходили взад и вперед два солдата из дозора.