Он подошел к нему в ту минуту, как мальчик вытягивал шею, чтоб заглянуть за угол улицы вдаль.
– Ах! как хорошо, что вы вздумали переодеться! – сказал Угренок, едва не вскрикнув от радости.
– Есть, значит, новое?
– Еще бы. Ваши неприятели стоят там на часах. Они не сходят с места от самого рассвета!
– А мой товарищ?
– Большой черномазый, что ворочает языком десять раз во рту, прежде чем заговорит? Он пришел… я успел его предупредить. Он задумал непременно войти домой…
– И вошел?
– Да, но через забор соседнего сада; перелез через три или четыре стены; а потом тем же путем опять ушел.
– Настоящая кошка, этот Кадур! А теперь?
– Он здесь близко в одном месте, которое я знаю… я могу провести вас к нему… Делайте только вид, что ищете крючком под стенами, и идите за мной издали. Куда я войду, войдите и вы тоже.
Угренок поднял свой волчок и принялся скакать впереди, как заяц по борозде. Коклико шел сзади, посвистывая. Два-три человека, одетых как рабочие, ходили взад и вперед. зевая перед дверьми, но зорко поглядывая во все глаза.
– Хорошо! я знаю, что это значит! – сказал себе Коклико.
Войдя в пустынный переулок, Угренок, прыгавший все время, не оглядываясь назад, толкнул дверь кабака, стекла которой были завешаны грязными кусками красной материи, и проворно юркнул туда. Коклико вошел за ним после и с первого же взгляда узнал Кадура, хотя он тоже был переодет. Араб сидел перед стаканом, до которого не касался вовсе, положив локоть на стол и опираясь головой на руку. Товарищ сел рядом на той же скамейке.
– Ну? – спросил он, осушая стакан, стоявший перед арабом. Кадур обернулся; ни один мускул на лице у него не дрогнул.
– Наконец! – сказал он в ответ.
– Говори скорей! – сказал Коклико; – нас ждет кто-то, кто сильно об тебе беспокоится, между тем как я беспокоюсь об нем.
– Тогда и говорить нечего; пойдем.
– Дьявол, а не человек! – сказал Коклико; – у него язык нарочно для того и есть, чтоб не говорить!
Кадур уже встал и, не отвечая, отворял дверь. Коклико увидел с удивлением, что он остановился перед ручной тележкой, которой он было и не заметил и которая стояла у стены кабака. Араб молча надел ремень себе на плечи, стал в оглобли и двинулся, везя тележку. Тележка была наполовину полна салату и прочей зелени. Рот его стянулся от беззвучного смеха.
– Одна и та же мысль! – сказал себе Коклико: – я – тряпичник, а он – огородник.
Коклико пошел вперед: Угренок бежал рядом с ним. В конце улицы мальчик замедлил шаг и, дернув его за полу, сказал:
– Послушайте, если б я смел, я спросил бы у вас обо одной вещи.
– Говори, мальчуган, я очень рад найти случай услужить тебе.
– Случай-то уже нашелся, – продолжал Угренок, наматывая веревочку вокруг волчка: – если я пригодился вам на что-нибудь, потрудитесь сказать вашему господину, что здесь есть бедный мальчик, который бы очень хотел отдаться ему на всю жизнь.
– Значит, ни отца, ни матери? – спросил Коклико, продолжая идти.
– Ни брата, ни сестры.
– Хорошо! я знаю кой-кого, кто был таким же, как и ты.
– Вы сами, может быть!
– Я сам, и потому-то именно об тебе и не забудут… положись на нас.
Через полчаса после этого короткого разговора, продолжая – один везти свою тележку, а другой – нести свою плетушку, не обменявшись ни словом, ни взглядом, Кадур и Коклико пришли к лавке духов Бартолино. Коклико вошел первым, а Кадур за ним, в узкий коридор, в глубине которого Хлоя, стоявшая на карауле, ввела их в темную комнатку, где Гуго и принцесса Мамиани сидели запершись.
– Вот и Кадур, – сказал Коклико; – если можете, вырвать у него рассказ о том, что он видел.
– Дом караулят, – отвечал араб; – но можно войти через окно, когда нельзя через двери. Я всё выбрал из шкафов. Платье, деньги, бумаги – все положил в тележку.
– А сверху морковь и репу, – проворчал Коклико, потирая руки; – почти такой же болван, как и я, этот бедняга Кадур!
– Значит, всё спасено? – спросил Гуго.
– Всё.
– Теперь надо решаться, – объявил Коклико, – дело ясное, что мы не можем вечно жить ни в лавке с духами, ни в отеле принцессы, не оставаться навсегда в этих фиглярских костюмах.
Принцесса смотрела на Гуго с тревогой. Настал час окончательного решения.
Вдруг Гуго ударил себя по лбу и спросил Кадура:
– Ты, должно быть, нашел между бумагами пакет, запечатанный пятью черными восковыми печатями?
– Разумеется.
– Пойди, принеси его.
Кадур вышел.
– Мне дозволено пустить в ход это письмо только в случае крайней необходимости, – продолжал Гуго, – или крайней опасности.
– Увы! опасность грозит каждую минуту! – сказала принцесса.
– Приходится, значит, прибегнуть к этому талисману, который мне дала мать моя, графиня де Шаржполь, в минуту разлуки. Кто знает? спасенье, быть может, там и заключается!
– Не сомневайтесь; в ваши лета разве можно считать всё потерянным?
Кадур вошел с пакетом в руке.
Монтестрюк взял в волнении этот пакет, напоминавший ему то счастливое, беззаботное время, от которого отделяло его теперь столько событий. Он поцеловал шелковую нитку, обвязанную вокруг конверта руками графини, и разорвал верхний конверт; на втором, тоже запечатанном черной восковой печатью, он прочел следующий адрес, написанный дорогим почерком: графу де Колиньи, от графини Луизы де Монтестрюк.
– Бедная, милая матушка! – прошептал он; – мне кажется, как будто вчера только она меня обнимала!
Он пересилил свое волненье и, подняв голову, продолжал:
– Ну! теперь я пойду к графу де Колиньи и у него попрошу помощи и покровительства. Только не в этом костюме хочу я явиться к нему: он должен помочь дворянину и я хочу говорить с ним, как дворянин.
– Ба! – сказал Коклико, – мы уже потеряли счет глупостям! Одной больше или одной меньше – право ничего не значит!
Кадур не сказал ни слова и вышел опять. Он достал из тележки полный наряд, лежавший под грудой капусты, и принес его графу, который в одну минуту переодел снова. На этот раз принцесса уже не могла участвовать в экспедиции. Она должна была наконец расстаться с тем, кому всем пожертвовала. Она встала, бледная, но твердая, и, протянув ему руку, сказала:
– Вы любили меня всего один день; полагайтесь на меня всегда.
Скоро затем, закутанный с ног до головы в длинный плащ, из-под которого видны были только каблуки его сапог, конец шпаги и перо на шляпе, Гуго дошел благополучно до отеля Колиньи, а за ним подошли Кадур – огородник и Коклико – тряпичник.
Лишь только он вошел в двери отеля, дворецкий остановил его: граф де Колиньи занят важными делами и никого не принимает.
– Потрудитесь доложить графу, что дело, по которому я пришел, не менее важно, – возразил Гуго гордо, – и что он будет сам раскаиваться, если меня не примет теперь же: дело идет о жизни человека.
– Как зовут вашу милость? – спросил дворецкий.
– Гриф де-Колиньи прочтет мое имя на бумаге, которую я должен ему вручить.
– Ваша милость не поверит ли мне эту бумагу?
– Нет! граф де-Колиньи один должен прочесть ее…. Ступайте.
Дворецкий уступил этому повелительному тому и, почти тотчас же вернувшись, сказал:
– Не угодно ли войти? граф вас ожидает.
Гуго застал графа де-Колиньи стоящим перед столом, заваленным картами, планами, в большой комнате, освещенной высокими окнами, выходящими в сад, залитый светом. У него был стройный стан; красивое лицо его поражало выражением смелости и упорства; ни утомительные походы, ни заботы честолюбия не оставили ни малейших следов на этом лице. Мужественный и ясный взор графа остановился на Гуго.
– Вы желали говорить со мной, и со мной одним? – спросил он.
– Так точно, граф.
– Вы, значит, думали, что принесенная вами бумага настолько важна, что, не зная меня и не желая себя назвать, вы сочли себя вправе настаивать, чтоб я вас принял немедленно?
– Вы сами увидите это сейчас, я же вовсе не знаю, что заключается в этих бумагах.
– А! – отвечал граф де-Колиньи с видом любопытства. Он протянул руку и Гуго подал ему пакет.
При первом взгляде на адрес, граф де-Колиньи вздрогнул, вовсе не стараясь скрыть этого движения.
– Графиня Луиза де-Монтестрюк!.. – вскричал он.
Он поднял глаза и взглянул на стоявшего перед ним незнакомца, как будто отыскивая в чертах его сходство с образом, воспоминание о котором сохранилось в глубине его сердца.
– Как вас зовут, ради Бога? – спросил он наконец.
– Гуго до-Монтестрюк, граф де-Шаржполь.
– Значит, сын ея!..
Граф де-Колиньи постоял с минуту в молчании перед сыном графа Гедеона, восстанавливая мысленно полустершиеся черты той, с кем он встретился в дни горячей молодости, и неопределенная фигура её, казалось, медленно выступала из далекого прошлого и рисовалась в воздухе, невидимая, но чувствуемая. Вдруг она предстала ему вся, такая, как была в час разлуки, когда он клялся ей, что возвратится. Дни, месяцы, годы прошли длинным рядом, другие заботы, другие мысли, другие печали, другая любовь увлекли его, и он уже не увидел больше те места, где любил и плакал как-то. Как полно было его тогда его сердце! как искренно он предлагал ей связать свою жизнь с её судьбой!
– Ах! жизнь! – прошептал он, – и как все проходит!..
Он подавил вздох и, подойдя к Гуго, который смотрел на него внимательно, продолжал, протянув ему руку:
– Граф! я еще не знаю, чего желает от меня графиня де-Монтестрюк, ваша матушка; но что бы это ни было, я готов для вас все сделать.
Он сломал черную печать и прочел внимательно несколько строк, писанных тою, кого он называл когда-то просто Луизой.
Глаза полководца, который видел так часто и так много льющейся крови, подернулись слезой и взволнованным голосом он произнес:
– Говорите, граф, что я могу для вас сделать?
XXIКороль – солнце
Гуго в нескольких словах рассказал графу де-Колиньи, в каком он находится положении: дуэль, засада, сражение, погоня, найденный приют в таком доме, где честь не позволяла ему оставаться; в какое затруднение поставлен он всеми этими приключениями и наконец какой помощи пришел он просить у графа, в минуту крайней опасности. Он рассказал всё с полной откровенностью и, увлеченный понемногу своей доверчивостью, передал всю жизнь свою с минуты отъезда из Тестеры. Его честная речь поразила графа де-Колиньи, который усадил его подле себя.