– Во всем этом, – сказал он, когда Гуго кончил свой рассказ, нет ничего, чего бы я сам не сделал, если б был на вашем месте, – может быть, не с таким счастьем, но наверное с такой же решительностью. В сущности, кого поразили вы вашей шпагой и кто из вас первый затеял ссору? Вас задел какой то бесприютный искатель приключений, один из тех бездельников, которые так и просятся на виселицу; ему давно следовало бы грести на королевских галерах. Вы положили его на мостовую ударом шпаги: что же может быть проще? Вот расставленная вам засада – другое дело, вовсе не такое уже простое… вы никого не подозреваете в этой низости?
– Никого. Разве вы не находите, что одна злоба самого Бриктайля может служить достаточным объяснением?
– Дуэли – пожалуй: осушают кружки, горячатся, дерутся – это встречается ежедневно, но засада, погоня, записка, приглашающая вас на свидание, где вы встречаете вместо ожидающей вас женщины отряд из ночного дозора, – вот тут вопрос усложняется! есть кто-нибудь, кому бы выгодно было погубить вас?
– Никого не знаю.
– Вы говорили мне о соперничестве между вами и графом де-Шиври.
– Да, но соперничество открытое, на виду у всех, так что оно не мешает ему оказывать мне самую искреннюю дружбу. Он был моим секундантом в этой дуэли.
– А кавалер де-Лудеак был секундантом у этого капитана д'Арпальера, в котором вы встретили вашего старого знакомого, Бриктайля? Ну, а ужин, за которым у вас вышла ссора с этим бездельником, ведь его затеяли граф де-Шиври с своим другом, не так-ли?
– Как! неужели вы можете предполагать?…
– Мой милый Гуго – позвольте мне называть вас так: я имею на это право по моим летам – вы не знаете еще придворных. Самый лучший из них глубокий дипломат и всегда облекается в мрак и темноту. Этот самый Шиври, рассыпающийся перед вами в уверениях дружбы, которые вы принимаете с полной доверчивостью, так свойственною вашей молодости, да ведь это – такой человек, который не отступит ни перед чем, чтоб только устранить препятствия, заграждающие ему путь! Он знатного рода, состояние у него большое, но, говорят, и много долгов, и он разумеется не прочь бы украсить свою голову герцогской короной. Ну, а та, которая может ему доставить ее, сама позволила вам добиваться её руки… я был бы очень удивлен, если б Шиври вас не ненавидел!
– Мне кто-то уже говорил то же самое.
– И этот кто-то был совершенно прав. А что касается до Лудеака, который живет под покровительством графа де-Шиври, то это – черная и низкая душа, в которой ни одна хорошая, добрая мысль не найдет ни малейшей щелки, куда бы ей можно было проскользнуть. У него нрав злой, происхождение темное, а в карманах – ничего. Это, как говорилось в старину, пленник графа де Шиври, а верный – состоящий у него на службе палач; притом же – ненасытимый в своих потребностях, упорный в мстительности, лукавый как судья, скрытный как исповедник, ловкий на все руки и храбрый, когда нужно… С такими двумя ищейками по вашему следу, держите ухо востро!
– Беда в том, что Провидение не на моей стороне…
– Ну, так я беру на себя кричать вам на каждом шагу, берегитесь! опасное место!
Граф де Колиньи отодвинул рукой развернутый на столе план, который он рассматривал, когда Гуго вошел к нему.
– Завтра, – сказал он, вставая, – мы пойдем с вами к королю.
– К королю? – вскричал Гуго.
– А почему же нет? Вы – довольно хорошего рода, чтоб иметь право быть на малом выходе… я сам повезу вас… бывают случаи в жизни, где лучше всего взять быка за рога. Ваше положение именно в этом роде.
Граф де Колиньи позвонил. Вошел лакей.
– Граф будет жить здесь; приготовьте ему комнаты.
– Вы позволите мне дать тоже приказание?
– Прошу вас.
Гуго обратился к ожидавшему лакею.
– Пойдите, пожалуйста, на подъезд; так есть человек с ручной тележкой и другой с плетушкой на спине. Одного зовут Кадур, а другого Коклико. Это мои друзья. Попросите их сюда.
Граф де Колиньи смотрел на него с удивлением, пока лакей уходил.
– Я не могу, объяснил Гуго, оставить на произвол розыскам Лоредана и его дозора двух моих слуг, которые всегда готовы рисковать для меня жизнью.
Через минуту, Гуго представил графу де Колиньи Кадура и Коклико. Оба прибрали уже в конюшни графа тележку и плетушку.
– Нельзя знать, что случится, и очень может быть, что они нам еще понадобятся, – говорил глубокомысленно Коклико.
Граф де Колиньи пользовался милостями Людовика XIV, который не забыл, как открыто наследник великого адмирала отделился, в смутное время Фронды, от принцев и перешел на сторону короля, когда дела его далеко еще не были в хорошем положении. Эти милости давали графу при дворе видное положение, но он должен был постоянно бороться с принцем Конде, старинная злоба которого не слабела с годами. Вот это-то личное влияние свое граф де Колиньи хотел теперь употребить в пользу Монтестрюка, решив действовать смело и быстро.
На следующий же день действительно, он вместе с Гуго поехал в Фонтенебло, где находился двор, назвал своего спутника дежурному шталмейстеру и стал на таком месте, где должен был пройти король по возвращении с охоты.
Трубы возвестили скоро приезд Людовика XIV, который появился в сопровождении толпы егермейстеров и дам. Другая толпа ожидавших дворян бросилась во двор – поклониться королю, и потом вслед за ним вошла в парадные залы дворца, среди пажей и голубых камер-лакеев, освещавших путь факелами и свечами, огонь которых подвигался, как огненный поток. Это торжественное шествие вверх по широкой парадной лестнице служило верным изображением самого блестящего царствования короля, которое достигало в то время высшей степени славы и величия. Ослепленный окружавшею молодостью, красотой, славой, Гуго пошел вслед за Колиньи в галерею, где король только что остановился.
– Граф де Шаржполь, нарочно приехавший недавно из Арманьяка, чтоб иметь счастье поклониться вашему величеству и лично выразить желание посвятить себя службе вашей, – произнес граф де Колиньи с низким поклоном.
– Очень рад приезду графа де Шаржполя к моему двору, – отвечал король, который уже начинал выказывать свое расположение к молодым людям и которому лицо Гуго понравилось с первого же взгляда.
– Граф де Шаржполь хочет еще просить ваше величество не отказать ему в милости, – продолжал его покровитель.
– Уже! – ответил король, улыбаясь немного насмешливо, но не без благосклонности.
– Я хочу, чтобы признательность ознаменовала первый же день, когда мне было дозволено предоставить себя в распоряжение вашего величества, – отвечал Гуго с почтительной смелостью.
– Говорите, – продолжал король, обратясь к графу де Колиньи.
– Он имел несчастье встретить одного искателя приключений и, по роковому стечению обстоятельств, было вынужден обратить против него шпагу на мостовой доброго города Парижа и положить его наземь.
– Дуэль! – произнес король, нахмурив брови.
– Я не был бы здесь – ваше величество хорошо это изволите знать – если бы дело графа де Монтестрюка не было правым: он был вызван и должен был защищать свою жизнь против недостойного противника, который прежде еще изменил у графа де Шаржполя законам гостеприимства.
– Если так, то я прощаю и надеюсь, что вперед вы не забудете почтения и повиновения, какими обязаны издаваемым нами указам.
– Это еще не все, государь. Вследствие этой дуэли, граф де Шаржполь был завлечен в засаду и должен был защищаться против ночного дозора. который напал на него и осыпал ружейными выстрелами, в противность всякой справедливости. Он вынужден был опять обнажить шпагу и кровь была пролита.
– И я тем более об этом сожалею, – сказал Гуго, гордо сохраняя свое спокойное и почтительное положение, – что все честолюбие мое, при отъезде из провинции, состояло в том, чтобы пролить всю мою кровь, до последней капли, для славы вашего величества.
– Я же, ручаюсь за невинность и добросовестность графа де Шаржполя, осмеливаюсь еще сослаться и на самое имя, которое он носит. Преданность королю передается в его роде от отца к сыну. Граф де Шаржполь единственный представитель своего рода. Ваше величество изволите знать о подвиге первого из Шаржполей в такой день, когда дело шло о свободе и жизни короля Генриха IV, вашего славного деда.
– Знаю, – отвечал Людовик XIV, – покойный король, отец мой, рассказывал мне эту историю, о которой слышал от августейшего главы нашего дома[3]. Я очень рад видеть при своем дворе потомка того человека, который показал себя тогда таким хорошим французом и таким хорошим солдатом. Благодарю графа де Колиньи за доставленный мне случай узнать его.
– Мое искреннее желание – идти по следам графа Самуила де Шаржполя и кинуться в свою очередь с обнаженной шпагой на врагов короля.
– Может ли граф де Шаржполь надеяться, государь, что его не будут больше ни беспокоить, ни преследовать за такое дело, в котором правда на его стороне?
– Я прикажу и даже сделаю больше.
Король сделал знак; подошел дежурный офицер.
– Маркиз де Креки, – продолжал он, – в моей военной свите есть, кажется, вакантное место поручика. Скажите графу де Лувуа, чтоб отослал патент графу де Шаржполю.
Сказав это, король махнул приветливо рукой Гуго и Колиньи, и пошел далее.
Все заметили благосклонную улыбку короля во время длинного разговора с новым лицом в древнем фонтенблоском дворце. Придворные, стоявшие поодаль, придвинулись ближе: всем любопытно было узнать имя этого дворянина, принятого его величеством так милостиво. Некоторые, получив ответ от графа де Колиньи, пожелали познакомиться с Гуго.
– Король разговаривал с вами сегодня благосклонно, – сказал Колиньи Гуго, – завтра у вас будет больше друзей, чем волос на голове.
– Тем лучше!
– Ну, не знаю! Иногда бывает очень опасно иметь так много друзей. Их объятия напоминают мне те венки, которые жрецы вешали в древности на шею жертвам. Вас осыпают приветствиями, и именно те самые руки, которым вы доверяетесь, ведут вас незаметно к самой пропасти. Ни в одном болоте нет таких опасных ям, как в этих прекрасных, блестящих позолотой галереях. Здесь нужно ходить, открыв глаза и уши.