– Разумеется!
Все время разговаривая, Гуго и друг его пришли наконец к графу де Колиньи и застали его сидящим, с опущенной на руки головой, перед тем же самым столом с картами и планами, за которым нашел его Монтестрюк в первый раз.
Гуго представил маркиза де Сент-Эллиса и граф принял его, как старого знакомого; он сделал знак обоим, чтоб сели возле него, и сказал:
– Ах! вы находите меня в очень затруднительном положении. Вы верно слышали оба, что император Леопольд обратился недавно к королю с просьбой о помощи?
– Против турок, – отвечал маркиз, – которые снова угрожают Вене, Германии и всему христианскому миру? Да, слышал.
– Только об этом все и говорят, – добавил Гуго.
– Вы знаете также, может быть, что в совете короля решено послать как можно скорей войско в Венгрию, чтоб отразить это вторжение?
– Я что-то слышал об об этом, – отвечал маркиз, – но должен признаться, что одна принцесса с коралловыми губками…
– Вот дались ему эти сравнения! – проворчал Гуго.
– Так засела у меня в голове, что уже и места нет для турецкого султана, – докончил маркиз.
– Ну, – продолжал Колиньи, улыбнувшись, – мне очень хотелось бы получить начальство над этой экспедицией, – и вот я изучаю внимательно все эти карты и планы, но не так-то легко будет мне устранить соперников!
– Разве это не зависит вполне от самого короля? – спросил маркиз.
– Разумеется, да!
– Ну, что же? разве вы не на самом лучшем счету у его величества?… Я-то уже очень хороше знаю это, кажется… – продолжал Гуго.
– Согласен… но рядом с королем есть и посторонние, тайные влияния.
– Да, эти милые влияния, которые назывались Эгерией – в Риме, при царе Нуме, и Габриелью – в Париже при короле Генрихе IV.
– А теперь называются герцогиней де-ла-Вальер или Олимпией Манчини – в Лувре, при Людовике XIV.
– А герцогиня де-ла-Вальер поддерживает, говорят, герцога де Лафельяда.
– А королева дает шах королю.
– Не считая, что против меня еще – принц Конде со своей партией.
– Гм! фаворитка и принц крови – этого уже слишком много за один раз!
– О! принц крови не тревожил бы меня, если б он был один… Король его не любит… Между ними лежат воспоминания Фронды; но вот Олимпию Манчини надо бы привлечь на свою сторону…
– Почему же вам бы к ней не поехать? почему же бы не сказать ей: графиня! опасность грозит великой империи, даже больше – всему христианству, а его величество король Франции – старший сын церкви. Он посылает свое войско, чтоб отразить неверных и обеспечить спокойствие Европы… Этой армии нужен начальник храбрый, решительный, преданный, который посвятил бы; всю жизнь торжеству правого дела… Меня хорошо знают, и вся кровь моя принадлежит королю. Устройте так, графиня, чтобы честь командовать этой армией была предоставлена мне, и я клянусь вам, что употреблю все свое мужество, все усердие, всю свою бдительность, чтоб покрыть новою славой королевскую корону его величества… Я встречу там победу или смерть! и в благодарность за доставленный мне случай к отличию, я благословлю руку, которая вручит мне шпагу.
– Право, друг Монтестрюк, браво! – вскричал Колиньи, – но чтоб говорить так с фавориткой, надо иметь ваше лицо, ваш пламенный взор, восторженный жест, звучный, идущий прямо в сердце, голос, вашу уверенность, вашу молодость, наконец… Тогда, может быть, если б у меня было все это, я бы решился попытать счастья и, может быть, получил бы успех, но мой лоб покрыли морщинами походы, на лице моем положили печать заботы и борьба, в волосах моих пробилась седина; как же я могу надеяться, чтобы блестящая графиня де Суассон приняла во мне участие?
– Да кой чёрт! – вскричал Монтестрюк, – не в уединенной же башне очарованного замка живет эта славная графиня, обладающая, как говорят, грацией ангела и умом дьявола! Не прикована же она в пещере, под стражей дракона! Она имеет, если не ошибаюсь, должность при дворе: есть, значит, возможность добраться до неё, познакомиться с ней, говорить с ней. Один прелестный ротик сказал мне недавно, что у меня смелость граничит с дерзостью. Я доведу эту дерзость до крайней наглости и, с помощью своей молодости, дойду до той веры, которая двигает горами.
– Если дело только в том, чтоб тебя представить, – сказал маркиз де Сент-Эллис, – то об этом нечего хлопотать: я к твоим услугам.
– Ты, милый маркиз?
– Я сам. Ведь я говорил же тебе, что приехал в Париж именно для того, чтоб выручать тебя, ночью на улице, а днем во дворце! Я помог тебе вырваться из когтей шайки бездельников, а теперь я же берусь толкнуть тебя в когти хорошенькой женщины.
– Да как же ты возьмёшься за это?
– Очень просто. Есть какое-то дальнее родство между нами и графом де Суассоном, мужем прекрасной Олимпии: там какие-то двоюродные или троюродные. Я никогда не пользовался этим родством, а теперь отдаю его в твое полное распоряжение.
– Соглашайтесь, – сказал Колиньи. – Она – женщина, и хорошо это доказала!.. Кто знает?…
– Отлично! – вскричал маркиз, – сейчас же бегу к кузине, не знаю с которой-то степени, и беру с бою позволение представить тебя ей.
– Не думайте однако же, чтоб это было так легко… Войти к той, кто была, есть или будет фавориткой – трудней, чем к самой королеве. В её приемных залах всегда целая толпа.
– Возьму приступом, говорю вам; но с условием, чтобы друг мой Гуго и ваш покорнейший слуга тоже участвовали в экспедиции. Мы оба хотим отведать Венгрии, и я надеюсь покрыть себя там лаврами за счёт турок и отнять у них с полдюжины султанш, которых подарю одной принцессе, не имеющей соперниц по красоте в целом мире!
– Будьте покойны!.. хотя бы мне досталось идти до Болгарии, чтоб истребить неверных, я поведу вас и туда.
Через два дня после этого разговора, Гуго был дежурным в Фонтенбло. В той галерее, которая вела в комнаты графини де Суассон, он вдруг увидел фигурку, которая шла припрыгивая так проворно и так весело, что он невольно взглянул на этот вихрь из шелку, уносимый парой маленьких резвых ножек. Женщина, которой принадлежала эта фигурка, это личико, этот взгляд, эта улыбка, в платье усеянном развевающимся бантами и лентами, – обернулась инстинктивно.
Вдруг она вскрикнула и бросилась к гасконцу.
Другой крик раздался в ответ и Монтестрюк кинулся к ней.
– Но, прости, Господи! это Брискетта, – воскликнул он.
– Но, это он, это Гуго! – вскричала она в то же мгновенье. И, окинув его сверкающим взглядом, продолжала: – Мой милый Гуго в таком чудном мундире!.. Вот сюрприз!
– Моя милая Брискетта в таком прелестном наряде! – возразил он. – Вот приключение!
Тут появились придворные.
– Место не совсем удобно для разговора, – сказала она: – слишком много глаз и ушей! но через час сойдите вниз, я буду во дворе принцев; не останавливайтесь только, а идите за мной, как будто вовсе меня не знаете; мы уйдем в сад, а я знаю одну рощицу рядом с королевской шпалерой, где можно будет объясниться на свободе.
И она улетела, как жаворонок, послав ему воздушный поцелуй.
Гуго ждал с величайшим нетерпением назначенного Брискеттой срока; он даже сошел во двор принцев раньше часу. Её еще не было. Гуго принялся ходить взад и вперед, отыскивая тёмные углы и делая вид, что изучает архитектуру, чтоб не возбудить подозрений. Ни на одну минуту он не подумал, что Брискетта забудет обещание.
– Если она не идёт, – значит, ее задержали, – говорил он себе; – но что и кто?
Это-то именно ему и хотелось узнать. Какими судьбами дочь Ошского оружейника очутилась во дворце в Фонтенбло, и притом не как постороннее лицо, которое встречается случайно мимоходом, но как живущая там? Впрочем, с такой взбалмошной девочкой не все ли было вероятно и возможно, а особенно сумасбродное?
Так размышлял Гуго, как вдруг услышал шелест шелкового платья на ступенях лестницы, которая вела во двор. Он обернулся – перед ним была Брискетта, немного запыхавшаяся от скорой ходьбы. У неё было то же смеющееся личико, как и в галерее. Она сделала ему знак глазами и вошла в темный коридор, а оттуда проворно выскочила в сад; дойдя до королевской. шпалеры, она живо взяла его под руку и увела в скромный приют в рощице, где можно было беседовать, не опасаясь посторонних взоров.
– У вас готово тысячу вопросов мне. неправда ли? – сказала она ему, – и у меня также целая тысяча… Они так столпились у меня на губах, что я и сама не знаю, с чего начать. Давно ли вы при дворе?… Как сюда попали?.. Зачем?… Чего надеетесь?… Довольны ли вы?… Рады ли, что со мной встретились? Я очень часто об вас думала, поверьте!.. Ну, поцелуемся!
И не дожидаясь его поцелуя, Брискетта бросилась ему на шею.
– Как хорошо здесь! – прибавила она, прижимаясь на минуту к его сердцу. – Ах! я так сильно вас любила, мой милый Гуго, когда мы были там, далеко!
– А теперь?
– Теперь? – сказала она, поднимая голову, как птичка, – пусть только вам встретится надобность во мне, и вы увидите, что я сберегла для вас то же сердце, что билось на Вербовой улице!..
Она улыбнулась, отстранилась немного и продолжала:
– Вы только болтаете, а не отвечаете мне. Расскажите мне всё, всё.
Гуго рассказал ей всё подробно, умолчав благоразумно о кое-каких обстоятельствах, которых незачем было открывать ей. Он осторожно обошел причину опасности, грозившей ему у церкви св. Иакова, но остановился охотно на своей встрече с маркизом де Сент-Эллис, на участии к нему графа де Колиньи, на представлении королю и неожиданной развязке, бывшей последствием его первого появления при дворе. Монтестрюк вел свой рассказ так свободно и так живо, что Брискетта не могла не похвалить его ораторские способности.
– Выходит, – продолжала она, – вы совершенно счастливы?
– Счастлив! Да разве можно когда-нибудь быть вполне счастливым?
– Значит, есть еще что-нибудь, чего вы желаете?
– Э! мой Боже, да! и мне не останется ничего желать разве только тогда, когда я добьюсь от графини де Суассон того, что мне от неё нужно…