– Сегодня надеюсь закончил последние сборы, а граф де Колиньи, я знаю, будет готов сегодня вечером.
– Значит, завтра уедете?
– Или послезавтра, самое позднее.
– Ну! не уезжай же, не повидавшись со мной.
– Очень рад! Но где и как?
– Это не ваша забота, граф, а уже мое дело; вас известят, когда будет нужно. Только не забудьте побывать завтра в Лувре и подождать в галерее на берегу озера, пока не получите обо мне известий.
На этом они расстались и садовая калитка закрылась без шума за Брискеттой.
– Какой однако у меня друг! – говорил себе Гуго, идя по темному переулку, где уже не было ожидавшей кареты. – Вот у маленькой девочки великая душа, а у знатной дамы – так маленькая!
На угле улицы садовая стена была в одном месте пониже. Бросив взгляд в эту выемку, Гуго увидел красный свет, блестевший как звезда на верху павильона, из-за деревьев. Он вздохнул.
– Этот свет напоминает мне глаза Олимпии, когда она рассердится, – прошептал он, – глаза, из которых светит тоже красный как кровь огонь.
Он только что загнул за угол, и за высокой стеной уже не видно было павильона, как вдруг из углубления в стене выскочил человек и почти в упор выстрелил в него из пистолета. Гуго отскочил назад, но пуля попала в складки его плаща, и он почувствовал только легкий толчок в грудь. Оправившись от удивления, Гуго выхватил шпагу и бросился на разбойника, но тот пустился бежать и пропал в лабиринте темных улиц.
– Как заметно, – сказал себе Монтестрюк глубокомысленно, – что у меня нет больше кареты в распоряжении!
На другой день, не смотря на все волненья прошлой ночи, он не забыл явиться в Лувр и пойти в галерею на берегу озера. Через час появился лакей в ливрее королевы и попросил его идти за ним. Когда он дошел до конца большой комнаты, у дверей которой стоял на карауле мушкетер, поднялась портьера и Брискетта увлекла его в угол и сунула ему в руку два ключа.
– Тот ключ, что потяжелее – от садовой калитки, которую ты знаешь, – сказала она очень скоро; – а другой, вот этот – от дверей павильона. Я хотела передать их тебе из рук в руки. Тебя будут ожидать в полночь…
– Графиня? Но сейчас один дворянин из свиты королевы сказал мне, что она больна и не выходит из комнаты?
– Графиня всегда бывает больна днем, когда должна выехать вечером.
– А! так это, может быть, чтоб помириться?
– Может быть…
– Тем лучше… я не люблю быть в ссоре с женщиной.
– Ты не опоздаешь?
– Я-то? будь уверена, что нет, не смотря на маленькое приключение, над которым можно бы и призадуматься… но я не злопамятен.
– Какое приключение?
– Безделица, которая однако могла мне сделать дыру в коже… но я хочу думать, что графиня де Суассон тут не при чем.
– Приключение, безделица… ничего не поймешь; говори ясней.
Гуго рассказал, что с ним было вчера, когда он вышел из павильона: Брискетта подумала с минуту, потом улыбнулась и сказала:
– Я не пошлю тебя в такое место, где тебе может грозить какая-нибудь опасность… делай, что я говорю, с тобой не случится никакой беды.
Когда Брискетта появилась перед графиней де Суассон, она ходила взад и вперед по комнате, как волчица в клетке, с бледными губами, с мрачным взором.
– О! о! – сказала она себе, гроза бушует; тем лучше: я узнаю, что она думает.
– А! это ты? – произнесла графиня, не останавливаясь.
– Да, это я, – отвечала Брискетта покорным голосом.
– Ты не забыла, что я тебе говорила поутру?
– Об чем это, графиня?
– О графе де Монтестрюке.
– Графиня мне сказала, кажется, что он дерзкий.
– Наглый, Брискетта!
– Это разница, графиня, – такая разница, которая обозначает ясней ваше мнение об этом графе.
– Теперь я скажу еще, что его наглость переходит всякие границы… Мне сейчас сказали, что он был в Лувре.
– И я об этом слышала.
– Ты, может быть его и видела, Брискетта, видела собственными глазами? А! ты можешь признаться: с его стороны я всего ожидаю.
– Я видела его, в самом деле, но только издали…
– Что я тебе говорила? Он, в Лувре! Я думала однако же, что он не осмелится здесь больше показаться.
– Почему же?
– Потому что, – отвечала графиня в раздумье, – потому что чувство самого простого приличия, после того, как он выказал мне так мало почтения, должно бы, кажется, подсказать ему, что ему не следует здесь показываться… неужели его присутствие в том месте, где я живу, не рассердило тебя, Брискетта?
– Рассердило – неверно передает мое чувство. Теперь я не нахожу подходящего выражения.
– Я никогда его больше не увижу, будь уверена…
– Наказание будет только соразмерно обиде!
– Но я никогда не забуду последнего вечера, проведенного с ним вместе, Брискетта.
– В этом я уверена, графиня.
– Всюду он встретит меня на своем пути.
– И меня также: я хочу подражать графине во всем и тоже никогда не забуду графа де Монтестрюка.
– Ты добрая девочка, Брискетта.
– Это правда, графиня: я это доказала и еще не раз докажу.
– Я тоже была доброю и вот чем кончилось!.. Ты была права: мне надо было оставить этого дворянчика из Арманьяка умирать у моих ног…. но если он видел, что я могу сделать, когда люблю, то теперь увидит, что я такое, когда ненавижу!.. Враг будет также беспощаден, как был великодушен друг….
– О! о! вот этого-то именно я и боялась! – подумала Брискетта.
Между тем она готовила разные принадлежности темного костюма, раскладывая их по креслам. Графиня подошла к зеркалу, взяла румян из баночки и стала ими натираться.
– Я говорила тебе, кажется, что еду сегодня вечером к сестре, куда и король, должно быть, тоже приедет…. Не жди меня; ты мне понадобишься только завтра утром.
– Графиня может видеть, что я приготовила уже платье.
– И клянусь тебе, граф де Монтестрюк скоро узнает, с кем имеет дело!
– Я не сомневаюсь, графиня.
Оставшись одна и приводя в порядок комнату графини, Брискетта слышала её шаги, как она сходила по потайной лестнице.
– Какую это чертовщину она затевает? – сказала она себе. – Такая женщина, оскорбленная в своем самолюбии, способна на все… Этот выстрел – это она подстроила наверно…. Но у Гуго легкие ноги и зоркие глаза, да и я ведь тоже не дура…
Часы пробили полночь; она засмеялась.
– Ну, хорошо! – продолжала она; у меня целая ночь впереди, а дела можно отложить и на завтра.
Гуго явился на свиданье. В полночь он вошел в знакомый темный переулок, приняв однако же кое-какие предосторожности. Через две минуты, он был в пустом саду и по той же дорожке, по которой проходил утром с Брискеттой, пришел к павильону, дверь которого отворилась при первом усилии, так что и ключа не понадобилось.
– А! я, видно, не первый! – сказал он себе.
Он взошел по темной лестнице, прошел через темную комнату, поднял портьеру и очутился в самой густой темноте.
– О! о! – сказал он, останавливаясь.
Но в ту же минуту ушей его коснулся шум шелкового платья по ковру и прежде, чем он сделал шаг вперед, маленькая ручка взяла его за руку. Ручка дрожала и увлекала его; он шел послушно. Знакомый тонкий запах духов окружал его; перед ним отворилась дверь и при свете единственной розовой свечи, горевшей на углу камина, он узнал ту самую таинственную комнату, где Олимпия принимала его в часы увлечения. Путеводительница его, которую скорей он вел, чем она его, была закутана в широкое черное платье; на лице у неё была шелковая маска. Она быстро приподняла кружево маски и задула свечу.
– Я не хотела отпустить вас, не простившись с вами, – прошептала она дрожащим голосов. – Сколько беспокойства, пока дойдешь сюда! сколько затруднений!..
– И однако же вы пришли?
– Ничто не могло остановить меня.
– И так, уезжая, я могу думать, что оставляю друга в Лувре?
– Друга, о да, и друга, который любит вас гораздо больше, чем вы полагаете.
Горячее дыханье скользило по губам Гуго. Он чувствовал под рукой трепетание сердца за тонкой шелковой тканью…
– Прихоть дала мне вас, прихоть и возвратила, – сказал Гуго, – да будет же благословенна эта прихоть!
На рассвете, луч света пробившийся сквозь драпировку, открыл ему прислоненное к его плечу улыбающееся розовое личико, закрытое распустившимися волосами; он осторожно раздвинул волосы и вскрикнул:
– Ты, Брискетта!
– Неблагодарный!
Раздался свежий, звонкий смех, но вдруг она переменила тон:
– Да, у тебя есть в Лувре друг, друг очень смиренный, но истинный, – это я… но есть также и враг, и страшно сильный враг – графиня де-Суассон, и потому ты должен простить дочери оружейника, что она заняла место племянницы кардинала… Думай об ней больше, чем обо мне, и берегись!
– Чего мне бояться?
– Разве я знаю чего? – продолжала она, прижимаясь к нему. – Всего, говорю тебе, всего!.. Предательства, измены, козней, клеветы, засады, и интриги! У неё будет хитрость змеи, терпеливость кошки, кровожадность тигра… Берегись, мой друг, берегись, Гуго, берегись каждую минуту!.. я ее хорошо знаю!
– Э! милая крошка! ты забываешь, что я буду сегодня вечером далеко от Парижа, через неделю в Германии, а через месяц в Венгрии… Неужели ты думаешь, что её память может уйти так далеко?
– Хорошая память – не знаю; но дурная, злая – наверное, да! разве ты забыл, что Манчини – итальянка?
– Э! да ты становишься нравоучителем и философом, Брискетта!
– Нет, с меня довольно – оставаться женщиной…. И заметь, друг Гуго, что я из таких, перед которыми не стесняются, а говорят совершенно свободно. Горничная, что это такое? вещь, машина, которая ходит, бегает, слушает, – меньше, чем что-нибудь, наконец… Смотри! у графини де Суассон память беспощадная!.. Ты задел, оскорбил, ранил то, что всего меньше прощает в женщине – её самолюбие!.. Досада её излилась свободно при мне, и Бог знает, хорошо ли я слушала! Слова уже что-нибудь значат, но взгляд, выражение, улыбка! Что за улыбка!.. я знаю, какие улыбки бывают у женщин… этой я просто испугалась… Злоба, мщение так и кипят под нею!