Между тем Колиньи, прибывший в Мец еще с конца апреля, употреблял все старания, чтобы поставить свою армию на хорошую ногу и подготовить все к походу. Герцог де ла Фельяд был назначен к нему старшим полковником, с тайным поручением заменить его в случае болезни или раны, но главнокомандующий давал ему полную волю петушиться сколько угодно, а сам занимался всем. Праздники и приготовления продолжались еще в начале мая. Человек незнакомый с положением дел в Европе, видя такое всеобщее веселье в лагере и слыша повсюду громкие песни, мог бы подумать, что все эти солдаты и офицеры собрались здесь единственно для того, чтоб позабавиться пышной каруселью. В этот-то веселый шум попал и Монтестрюк, в одно майское утро, при ярком солнце, игравшем в свежей весенней зелени. Пушки стояли между яблонями в полном цвету, ружья, вытягивались вдоль живых изгородей. Барабан раздавался на берегу ручья, трубы трубили в тени рощи. На лугу солдаты в щегольских мундирах заигрывали с девушками, которые не бежали прочь, как некогда и Галатея; между палатками разъезжали прекрасные дамы с милыми офицерами, любуясь отчетливым устройством лагеря. Штандарты, для которых сам Людовик XIV назначил цвета по эскадронам, развевались рядом с шалашами из зелени, под которыми маркитантки расставляли свои складные столики.
Коклико бегал целый день во все стороны и вечером объявил, что Мец несравненно красивее Парижа.
– Ура войне! – вскричал он в восторге; – не даром я всегда плохо верил философам и книгам: они просто оклеветали ее самым бесстыдным образом. Тут смеются, пляшут, никого не убивают: просто – прелестная штука! выдуманная, должно быть, нарочно мужчинами, чтоб дать случай поселянкам выбрать себе любезных. Только разве и терпят немножко птичные дворы соседей.
Угренок был того же мнения; за лукавое личико его подпаивали по всем выставкам, мимо которых он проходил; в голове у него немного шумело и он весело хохотал.
Сам Кадур был не так важен, как обыкновенно, и изволил тоже улыбаться. В это самое время Гуго сидел запершись с графом де Колиньи, который объявил ему, что он должен ехать немедленно дальше.
– Мне нужно кого-нибудь, – сказал ему главнокомандующий, – чтоб ехал впереди по Германии и обстоятельно извещал меня обо всём, что там делается. Ты молод, храбр, верен, предприимчив; ты предан мне столько же, как и я тебе; тебя я и выбрал для этого поручения. Надо поспешить с отъездом.
– Завтра же, если прикажете.
– Хорошо, завтра. Объяви министрам императора Леопольда, что я сам скоро буду. Не поздней 16-го или 17-го я выеду. Так я написал и графу де Лувуа. У меня нет верных сведений о числе и качествах имперского войска, с которым я должен соединиться. Главнокомандующего я знаю по его славной репутации: никого нет достойней такой чести, как граф Монтекукулли. Но что может сделать генерал, если у него мало солдат, или плохие солдаты? Узнай – надо непременно узнать – какие позиции он занимает, на какие крепости он опирается, на какие вспомогательные войска он рассчитывает; думает ли он наступать, или только обороняться, не грозят ли турки самой Деве и что сделано для защиты её от внезапного нападения? Не верь тому, что тебе станет рассказывать старик Торчиа, любимый министр старого императора: он совсем заснул в самодовольстве и бездействии. Смотри своими глазами.
– Будьте покойны.
– Еще бы лучше узнать все и о турецкой армии. Говорят, она велика, считают ее непобедимою; но не надо забывать, что воображение и страх, особенно страх – часто преувеличивают. Надо однако же сознаться, что она разлилась по Венгрии, как буйный поток, снесла все, забрала города и рассеяла войска, пробовавшие сопротивляться. Командует ею человек ужасный, Ахмет-Кьюперли, из простого носильщика сделавшийся великим визирем. Таким врагом пренебрегать не следует. У него храбрость и упорство истинного военачальника, верный взгляд и энергия. Если только его не остановят, он станет истребителем всего христианского мира. Но как узнать наверное, что делается у него в лагере и из чего составлено его войско, идущее на германскую империю, а потом – после её падения – на Европу? Мастерская штука была бы, если б этого добиться! Я этого от тебя не требую, но узнавай все, что можно. Часто простой случай решает судьбу сражений. А сколько я мог понять из всех полученных сведений, в Австрии хоть и есть полководец, но нет министра, который умел бы распоряжаться всем. Смотри же, не пропускай ничего и когда я сам приеду на место, где должен поддержать честь французского имени, надеюсь найти в тебе и советника, и руководителя. – Колиньи подошел к Гуго, обнял его и продолжал: – Помни, что, отправляясь в подобную экспедицию, нам надо вернуться победителями, или не вернуться вовсе… Мы будем действовать храбро… Спасем честь, а в остальном положимся на Провидение!
На следующий день Гуго убедился, что если и похвально полагаться в остальном на Провидение, то и случай не мешает тоже принимать иногда в расчёт.
В ту минуту, как он выходил из дома главнокомандующего, где не очень торопились заготовлением доверительных писем, которые должны были облегчить ему даваемое поручение, к нему подошел на площади человек и сразу обнял его, так что он с трудом отделался от этих объятий. Незнакомец улыбнулся и, не выпуская его рук, сказал:
– Я вижу, что это значит… Вы меня не узнаете! Так давно мы с вами не виделись, и вы были тогда еще так молоды! Но я, я не забыл вас; у меня сердце благодарное! Я был бы чудовищем неблагодарности, если б забыл оказанное мне вами гостеприимство и славный ужин в Тестере!
– В Тестере? – спросил Гуго.
– Да! в этом уютном замке, который пользовался такой славой во всем Арманьяке и где вы так хорошо пользовались уроками старика Агриппы. Ах! что за человек! и умный, и храбрый!.. Еще и теперь помню залу, увешанную оружием, куда он зазывал всех прохожих военных!.. и низкую комнату, где так вкусно ужинали после фехтования!
Не было сомненья, незнакомец бывал в Тестере. Перед Гуго стоял высокий статный солдат, очевидно не потерявший с летами своей силы. Загорелое лицо его носило следы долгих походов, щеки и лоб были покрыты морщинами, борода и усы поседели, на висках оставалось мало волос, но глаза блестели, как у сокола, а крепкие члены сохраняли еще гибкость далеких дней молодости. Коклико так и впился в него глазами.
– Чёрт возьми! – продолжал неизвестный, обнимая снова Гуго, – вы и тогда уже порядочно владели шпагою! Старые рубаки, воевавшие с Врангелем и с Тилли, исходившие много земель в своих походах, встречали в вас достойного противника! Если вы сдержали все, что обещало ваше отроческое искусство, то я от души жалею всякого, кто с вами поссорится!.. Какой верный взгляд! какой отпор!.. Точно молния!.. Расскажите же мне, пожалуйста, что поделывает Агриппа?
– Увы! он очень стар и готовится отдать душу Богу! Но я надеюсь, что он не закроет глаза прежде, чем мне удастся обнять его еще хоть раз.
Незнакомец, казалось, был сильно тронут; он снял шляпу и сказал взволнованным голосом:
– Вот этого-то счастья мне и не достанется испытать… а между тем Сам Бог видит, как сильно я этого желал бы! Он не скупился на добрые советы и на хорошие примеры, этот славный, почтенный Агриппа, и душа его, молитвами святых угодников, пойдет прямо в рай.
Он утер слезы и, погладив усы, продолжал:
– Теперь вот на мне кожаный колет, потертый латами, и желтые бархатные штаны, потертые седлом, а когда-то я командовал кавалерийским эскадроном у знаменитого Бернгарда Веймарского… Я только что вылечился от страшной раны на водах Обонн, когда судьба привела меня случайно в Тестеру. Как славно я заснул после сытного ужина! И какого вина поднес мне г. Агриппа, когда я уезжал дальше!.. Любому монаху не стыдно было бы выпить такого вина, а предки мои никогда такого и не пивали! Боевого коня моего вволю накормили овсом. Да! проживи хоть сто лет дон-Манрико и Кампурго и Пенафьель де Сан-Лукар, ваш покорнейший слуга, никогда он не забудет этого блаженного дня, когда он спал под вашей крышей и сидел за вашим столом!
Говоря это, дон-Манрико согнул свою длинную спину до самой земли.
– А все таки однако ж очень странно, – сказал Гуго, кланяясь ему тоже, – что вы так с первого взгляда меня тотчас и узнали! Неужели я так мало изменился?
– Напротив… изменились необычайно! Но и тогда у вас был какой-то особенный вид, посадка головы, походка, ловкость в движеньях, что то такое, одним словом, что, увидев вас среди тысячи людей, где бы то ни было, на пиру или в схватке, я бы тотчас сказал: это он, это граф де Шаржполь!
– Так вы знали и мое имя? Его однако же никогда не произносили в Тестере!
– Да, – возразил с живостью испанец; – но я был так тронут вашим ласковым приемом, что в тот же день навел справки, чтоб узнать, кому именно я им обязан, и один кавалер, знавший когда-то вашего храброго отца, графа Гедеона, в его замке Монтестрюк, выдал мне тайну вашего происхождения. Меня это и не удивило во все: любой сын принца мог бы позавидовать вашей осанке.
Проговорив эту речь, дон-Манрико пошел рядом с Гуго и продолжал:
– Я не хочу мешать вам… позвольте мне только немножко пройтись с вами. Я просто молодею, когда вас вижу и слушаю! Ах! славное было тогда время! Вы тоже участвуете, должно быть, в венгерском походе, судя по вашему мундиру?
– Да, вы не ошиблись… Можно ли желать лучшего случая для начала своей службы, как сразиться с врагами христианского мира?
– Я узнаю сына благородных графов де Шаржполей! И у меня тоже, при первом известии об этой священной войне, закипела старая кровь! Я снова облекся в старые доспехи! Большой честью для меня будет сделать поход с вами и быть свидетелем ваших первых подвигов. Если только есть хоть сотня дворян вашего закала в армии его величества короля французского, то я готов поклясться, что туркам пришел конец… Я же сам – испанец и добрый католик, живу теперь одной надеждой, в мои лета, – умереть за такое славное дело…
– Да сколько же вам лет? Вы еще так свежи!