– Но что же со мной будет, если вы меня здесь бросите?… в незнакомой стороне, без всякой помощи, с опрокинутой каретой!.. Каждый лишний час грозит ему бедой.
– И отлично! пусть попадет он прямо в ад, к сатане!
– Гуго? да что же он вам сделал? за что это?…
– Как! что он мне сделал? ну, признаюсь, на такой вопрос только и способна женщина, да еще итальянка! Что он мне сделал, этот проклятый Монтестрюк? да спросите лучше, чего он мне не сделал?
– Что же такое?
– Величайшее преступление в моих глазах: он вас любит!
– Он? О! если б то Господь дал, чтоб так было!.. тогда дела не были бы в таком отчаянном положении!
Тут гнев маркиза перешел все границы.
– Вы жалуетесь, что он вас не любит! Какая неслыханная смелость! А посланная в Мец записка, в которой вы говорите таким нежным языком? А требованье, чтоб он поспешил в Зальцбург к предмету своей страсти? Наконец самое присутствие ваше здесь, на этой дороге – не лучшее ли доказательство целой цепи предательства и измены, которые бесят меня и вопиют о мщении?
Принцесса смотрела на маркиза заплаканными глазами.
– Что вы там говорите о мщении? – сказала она жалобно, – никогда вы не сумеете отомстить мне так, как судьба уже мстит… Увы! вы обвиняете Монтестрюка в любви ко мне, а он весь занят мыслью – понравиться другой! И для этой-то другой, для графини де Монлюсон, я скачу во весь опор посреди Германии! Обожаемой его Орфизе грозит страшная опасность. Я знаю, что лишиться её – для него хуже, чем умереть, и вот я еду спасать ее…
– Вы?
– Да, я! Если б мне сказали прежде, что я сделаю когда-нибудь то, что теперь делаю, – я бы ни за что не поверила! Я не обманываю вас, а говорю, как оно есть на самом деле. Любовь к вашему другу – не качайте так свирепо головой, он ваш друг и будет вашим другом, так нужно любовь эта меня совсем переродила. Я уже и не знаю, право, что за сердце у меня в груди. Я вытерпела все муки ревности, я плакала, я умоляла, я проводила бессонные ночи, я томилась по целым часам, я призывала смерть, не имея духу сама искать её, – и вот последствия всего этого! Какая-то неодолимая сила вынуждает меня посвятить ему всю жизнь мою. Мне бы следовало бросить на гибель соперницу, я бы должна была ее ненавидеть всеми силами души, отдать ее, беззащитную, такому человеку, который ни перед чем не отступит. Нет! не могу! Дело не в ней, а в нем! понимаете?
Маркиз де Сент-Эллис ходил взад и вперед по дороге, слушая Леонору, кусая свои усы, пожирая ее глазами, волнуясь между гневом и жалостью, но сильней всего поддаваясь удивлению.
– Что вы там рассказываете? – вскричал он наконец, – вы говорите, что любите его, а он вас не любит?
– К несчастью, именно так.
– Да что он, слеп, что ли, скотина?
– Увы! совсем не слеп: у него ведь есть же глаза для графини де Монлюсон!
– И это для неё вы пустились теперь в путь?
– Вы сами это скоро увидите, если только поможете мне теперь.
– Что же надо делать?
Принцесса подскочила и, взяв обе руки маркиза, сказала в порыве радости:
– Ах! я ведь знала, что вы меня послушаете и что мой голос найдет отголосок в вашем сердце!
– Я пока ничего еще не обещал… Объяснитесь, пожалуйста…
– Графиня де Монлюсон поехала в Вену единственно для того, чтоб быть поближе к графу де Монтестрюку…
– Что, разве она его тоже любит?
– А вы этого не знали?
– Значит, весь свет его любит, разбойника?
– Человек, который желает его только за богатство и за титул, решился воспользоваться случаем, чтоб похитить ее…
– Вот это очень мило!
– А что совсем уже не так мило, так это – пользоваться беззащитностью одинокой женщины, с слабостью, доверчивостью, чтоб принудить ее, хоть бы силой, не иметь другого прибежища, как к состраданию похитителя.
– Тьфу, какая мерзость! ну, моя страсть к приключениям не доходит до таких подвигов.
– Я никогда в этом не сомневалась…
– А как зовут этого ловкого человека?
– Граф де Шиври. Он ускакал вперед; он уже теперь, может быть, в Зальцбурге и, поверьте, ни перед чем не остановится, лишь бы добиться своей цели. Именно для того я и собралась вдруг ехать к ней, чтоб предупредить, предостеречь ее от этого страшного Цезаря… чтоб помочь ей и вырвать у него из когтей.
– Вы? этими вот маленькими ручками? Хоть вы и принцесса, а все-таки женщина, да еще и одна, что же вы можете сделать?
– Епископ Зальцбургский, владетельный государь в своем городе – мне родственник. Я уверена, что, по моей просьбе, он даст мне конвой, чтоб защитить графиню де Монлюсон от всякого покушения. Тогда пусть попробует граф де Шиври дотронуться хоть до одного волоска на её голове!
– И все это оттого, что Монтестрюк ее обожает?
– Да, оттого, что он ее обожает.
Принцесса сказала это таким нежным и печальным голосом, с такой жгучей горестью и с такой покорностью судьбе, что маркиз был тронут до глубины души.
Она заметила это по его глазам и, улыбаясь, как мученик, которого коснулся огонь костра и который устремил взоры к небу, она продолжала:
– Не жалейте обо мне. В этой беспредельной преданности, из которой состоит теперь вся жизнь моя, есть тайная прелесть, какой я прежде и не подозревала. В мыслях нет больше ни малейшего эгоизма… дышишь, действуешь, надеешься – все для другого… Очищаешься душой в этом жертвенном огне, делаешься лучше… Это, может быть, и не то, о чем я мечтала, но это несравненно выше! На Востоке, говорят, вдовы приносят себя в жертву, чтоб не пережить любимого мужа… Почему же христианке не принести в жертву любви своей счастью любимого человека? Неужели разбить свое сердце трудней, чем сжечь тело? У меня хватит на это храбрости и, может быть, мне многое простится в последний час за то, что я много любила.
Маркиз утирал слезы украдкой.
– Чёрт знает, что такое! вот уже я плачу, как ребенок! – сказал он.
Он взял обе руки принцессы и принялся целовать их одну за другой, потом вдруг вскричал гневно:
– И он не у ваших ног, язычник проклятый!
– Вы поедете со мной, я могу на вас рассчитывать, не правда ли? – спросила Леонора, уверенная теперь в победе.
– Всегда и во всем; еду, куда прикажете.
– Ну, так поскорей!.. Нельзя терять ни минуты!
Она сделала усилие и пошатнулась. Маркиз бросился поддержать ее.
– У вас сил не хватит, сказал он.
– О! хватит!.. Правда, я страшно измучилась… Все время вскачь, и по каким дорогам! Но ехать надо, и я поеду!
Карета все еще лежала на боку, а кругом толпился народ и, как водится, только рассуждал, а ничего не делал. Кто связывал веревку, кто вбивал гвоздь. С такими рабочими прошло бы несколько часов, пока можно было бы двинуться дальше.
– Бросим эту развалину и на коня! – сказала принцесса решительно.
– Да вы не удержитесь в седле!
– А вот увидите!
В ближайшей деревне нашлись лошади не только для принцессы Мамиани и для маркиза де Сент-Эллиса, но и для всех их людей. В таких случаях у маркиза было очень простое средство добиться толку: он являлся в одной руке с кошельком, а в другой – с хлыстом, и в подкрепление своих требований, говорил всего три слова:
«Заплачу или изобью!»
Ни разу эти три слова не пропадали даром. Деньги брали, хлысту кланялись, а лошадей приводили.
До Зальцбурга доехали скоро и без всяких приключений. Принцесса поехала прямо к его преосвященству епископу зальцбургскому, своему родственнику, который имел и духовную, и светскую власть над своим добрым городом и над его округом; а маркиз пустился по улицам отыскивать графиню де Монлюсон и графа де Шиври.
В гостинице ему сказали, что они уехали на рассвете.
Читатель не забыл, вероятно, что капитан д'Арпальер, навербовав себе шайку в трактире Венчанного Быка, самой гнусной трущобе во всем Зальцбурге, позволил новобранцам осушать и бить кружки, сколько угодно, но с одним условием – быть всегда готовым в поход по первому сигналу. В тот же вечер, он сообщил обо всем графу де Шиври, уверив его, что с такими головорезами он ручается, что похитит, под носом у всяких лакеев, всех герцогинь мира.
– Я не могу сказать, – прибавил он, – чтоб это были Ахиллы или Александры Македонские, способные устоять против рыцарей; очень даже может статься, что в чистом поле они больше нашумят, чем сделают дела; но с таким вождем, как ваш покорный слуга, и против какой-нибудь полудюжины лакеев, они представят вам, будьте уверены, связанною по рукам и по ногам, даму вашего сердца.
– Мне больше ничего и не нужно.
– Только мне кажется, что было бы верней испытать как можно поскорей их усердие. Знаете старую пословицу: куй железо, пока горячо. Ну, а совестливость не Бог знает ведь какая у всех этих молодцов, между которыми есть все, что хотите, как в испанской кухне: словаки и итальянцы, кроаты и фламандцы, болгары и поляки, и даже один парижанин! Подвернется какой-нибудь господин и завербует их для другого дела, где можно будет хорошенько пограбить, – и когда они понадобятся мне, в гнезде не окажется ни одной птички. Кроме того – на случай никогда слишком полагаться не следует – проклятый Монтестрюк может пронюхать о таких вещах, которых ему знать не следует, а он такой человек, что может стать у нас поперёк дороги. И так, я того мнения, что надо поторопиться.
– Да и я то же думаю, – возразил Цезарь. – Ещё одно слово – надо всё предвидеть – и то, что вы мне сейчас сказали, поможет вам еще лучше понять меня.
– Говорите.
– Для того, чтобы разыграть свою роль как можно натуральней, прежде всего необходимо, чтоб я вас не знал вовсе. Следовательно, при первой же схватке, не удивляйтесь, если я тоже выхвачу шпагу.
– И броситесь на нас, как некогда Персей на чудовище, грозившее пожрать прекрасную Андромеду?
– Именно так.
– Я так и думал – только действуйте, пожалуйста, помягче.
– Моя храбрость остановится на том, что меня одолеют и обезоружат, а потом само Небо приведет меня в скромный приют, куда увлечет заплаканную красавицу бесчестный похититель.