В отчаянии, перемежаемом вспышками надежды, потекли долгие дни и ночи. При этом ребята чувствовали себя все хуже и хуже. Вэйер, поначалу ежедневно встававший и делавший хотя бы несколько шагов по пространству трейлера, почти совсем перестал двигаться. Парень целыми сутками лежал в кровати, жалуясь на усиливающуюся боль в конечностях. Все, на что он теперь был способен, так это на минутку выйти на улицу. Что касается Матиаса, то его легкий поначалу кашель ныне обращался настоящим приступом, после которого юноша едва ли не задыхался. От приготовления горячих напитков им также пришлось отказаться: Гэри подозревал, что чай и кофе тоже отравлены, поэтому он приносил в трейлер снег, который с течением времени обращался талой водой, ее-то и пили ребята маленькими глоточками. С продуктами, годными, по мнению Гэри, к употреблению, было куда тяжелее. После первой недели проживания в лесном домике он позволял себе и Вэйеру использовать в сутки не более банки на человека. Позже, когда запасы провианта стали подходить к концу, он сократил потребление пищи до одной консервы на двоих. Как ни уговаривал его Теодор, как ни молил, как ни пытался разжалобить друга действительно мучившим его голодом, Матиас был непреклонен. Излишне, конечно, говорить о том, что при этом он и сам страдал ничуть не меньше. Однообразие текущего времени и полная бездеятельность могли сломить любого попавшего в подобную ситуацию человека. Не следует забывать, что парни были натурами весьма активными и подвижными. А что значит для людей, постоянно тренирующихся на баскетбольной площадке, оказаться запертыми в помещении в несколько квадратных метров и обреченными на бесконечное ничегонеделание?
Иногда они даже пробовали читать имевшиеся в трейлере книги, но вскоре это занятие было заброшено. Вэйер не мог долго сидеть, прислонившись к стене, так как спина его в скором времени замерзала. Матиас же не особо над этим усердствовал, потому что его совершенно не занимало то, о чем в этих книгах было написано.
– Вот уж не думал, что может быть так скучно, – недоумевал Гэри, больше разговаривая с собой, нежели с товарищем. – Да-а-а, от такой жизни можно и повеситься.
– Почему в этом трейлере нет ни радио, ни телевизора? – вторил ему Теодор, наверное уже в тысячный раз печально осматривая потолок помещения. – В каждом нормальном доме они… э-э-э… обязательно должны быть.
– Вот если бы мы попали на настоящую крупную базу, – мечтал Матиас, – там непременно был бы и телевизор, и радио. Но мы с тобой, Тед, оказались в самом отвратительном месте этого леса – в жилище одинокого лесника, у которого вообще ничего нет за исключением глупых книжонок да испорченных золотых часов.
Кстати, найденные в столе часы так и остались лежать на тумбочке рядом со стоявшей в канделябре свечой, которую ребята зажгли всего лишь единожды, после одной из ночных атак Существа. Гэри не позволял больше ею пользоваться.
Запертые посреди гор в трейлере Лесной службы, ребята по-разному реагировали на происходящее внутри. И если Теодора по большей части одолевала апатия, то Гэри становился все более раздражительным: иногда он беспричинно для Вэйера колотил кулаками в стену трейлера, разглагольствуя с собой или с кем-то незримым о совершенно непонятных для Теодора вещах, или в припадке злобы ругал военных. Последнее, к слову сказать, было его излюбленным методом выражения беспокойства, и Теодор, поначалу пугавшийся такого поведения товарища, вскоре стал относиться к этому с пониманием. Ему думалось, что пусть уж лучше Гэри ругается, чем оставаться в тяжелой, почти материальной тишине. Ему казалось, что любой разговор куда полезнее, нежели безмолвное лежание на кровати.
– Продажные твари, поганые ублюдки! – рычал в ярости Матиас, сидя на постели и стуча себя руками по коленям. – Это все они. Им дана такая власть, о которой и помыслить невозможно. Военные контролируют каждый шаг нашей жизни и решают, кому из нас жить, а кому умереть. И никто не сможет сопротивляться им.
– Даже самые… э-э-э… богатые люди в мире? – однажды спросил долго молчавший Теодор. Спросил, наверное, только для того, чтобы услышать собственный голос.
– Да при чем тут богатство, Тед?! – Матиас вздрогнул от его слов, мгновенно переключая внимание на приятеля. – Никакие богатства или власть не спасут от их ухищрений. Ничто не поможет, если военные приговорили человека к смерти, – он на секунду умолк. – И вот тебе пример: даже президент Кеннеди не смог избежать расставленной на него ловушки. А это, между прочим, самый могущественный человек страны!
– Нет, военные тут ни при чем, – не согласился Вэйер. – Всем известно, что убийство президента совершил… э-э-э… безумец Освальд, работавший на тайные службы русских.
– Конечно, это весьма удобная теория, которую Комиссия Уоррена протолкнула для пользования не особо умным гражданам, – ответил Гэри. – Разве ты всерьез полагаешь, что они могли сказать правду? Я считаю, что Комиссия и создана-то была именно для того, чтобы эту правду скрыть. Для этого и понадобился несчастный Освальд: его связь с русскими была очевидной!
– Он жил в Советском Союзе, женился, и у него родилась дочь, – рассуждал Теодор. – Зачем после этого он вернулся в Штаты, раз у него и там… э-э-э… все было хорошо? Ясно, что это было предпринято им для выполнения ужасного задания, которое он получил от своих… э-э-э… новых хозяев.
– Чушь! – фыркнул Матиас. – Ты говоришь прямо как «Голос Америки», Тед! Ах да, прости, ты же безоговорочно веришь всяким бредням, изливающимся из радио. Как, впрочем, и остальные граждане Соединенных Штатов и еще миллиарды недоумков за их пределами. На этом и строился расчет военных-заговорщиков: достаточно дать нужный материал в лапы журналистов, и далее все пойдет как по маслу. А тайна убийства Кеннеди никогда не будет раскрыта.
– Так ведь ее раскрыли, Гэри! – не сдавался Вэйер. – Именно Комиссия Уоррена и раскрыла! И привела тому… э-э-э… доказательства.
– Какие, Тед?! – Матиас привычным движением протер очки. – Ничего убедительного – по крайней мере, для людей здравомыслящих – она не предоставила, лишь предъявила цепь ничем не связанных меж собой или связанных весьма опосредованно фактов. Потому люди поумнее и заметили, что объясняющей случившееся картины из этого набора не выходит, хоть ты тресни. Ну, раз ты столь упорно отстаиваешь свою точку зрения, объясни, пожалуйста, почему подавляющее большинство американцев до сих пор не верит выводам упомянутой тобой Комиссии?
– Я читал, что она не смогла доказать всего в деталях, но… э-э-э… общая картина преступления все равно понятна, – защищался Вэйер. – Освальд застрелил президента, но не был пойман на месте. Затем он без умысла убил полицейского, который всего лишь хотел… э-э-э… поговорить с ним. А после случившегося он попытался отсидеться в кинотеатре, где был задержан другими полицейскими. Освальд был несчастным убийцей-одиночкой, которого использовали… э-э-э… русские тайные службы. Вот и вся история.
– Ну, конечно! – усмехнулся Матиас. – А известно ли вам, детектив Вэйер, что пули, изъятые из тела полицейского Типпита, не были выпущены из револьвера, найденного у Освальда? Это доказала криминалистическая и баллистическая экспертиза. Получается, что в Типпита стрелял совсем другой человек, понимаешь?
– Не совсем…
– Да что может быть проще, Тед? Это значит, что у Освальда был как минимум один помощник! Кстати, в момент своего задержания в кинотеатре Освальд кричал, что его сделали козлом отпущения. Это ли не доказывает, что он, даже если действовал не один, был вовлечен в какой-то заговор, смысла которого так и не смог понять? Известно ли тебе о том, что Гувер, директор ФБР, несомненно знавший о криках Освальда при аресте в кинотеатре, при этом изначально отрабатывал версию террориста-одиночки? Гувер в силу непонятных причин требовал от сотрудников, чтобы те во что бы то ни стало нашли доказательства, что Освальд «работал» один. Это наводит на определенные размышления, не так ли?
Теодор пожал плечами, но промолчал. Действительно, он не вдавался в тонкости предмета так, как его друг, и потому многие детали свершившегося покушения и последовавшего затем многомесячного расследования были ему попросту неизвестны.
– Видишь? – воодушевился Матиас, принимая его действие за знак согласия. – Комиссия Уоррена действовала заодно с ФБР, пытаясь запутать следствие, а вовсе не распутать тайну гибели президента. Ты только посмотри, насколько чисто все было сделано: Освальд якобы убивает Кеннеди, а через пару дней «совершенно случайно» погибает от пули Руби, известного своими связями с мафией, и концы в воду!
– Я слышал, что связь Руби с мафией была… э-э-э… слишком раздута, – сказал Вэйер. – Говорят, что контакты Руби с полицией были куда значительнее.
– И что с того? – покачал головой Матиас. – Главное в другом, Тед. Он готовился к убийству Освальда! Несомненно, что его кто-то нанял или пригрозил каким-нибудь компроматом в случае неповиновения, кто теперь знает. Одним словом, все ключевые фигуранты дела сыграли в ящик задолго до того, пока собственно следователи приступили к самому делу… Искусная работа, тут нечего сказать. А Комиссия Уоррена в компании с ребятами из ФБР просто подчистила хвосты, ведущие к разгадке подлинных обстоятельств смерти президента, свалив вину на бедного Освальда.
– Ты всерьез считаешь, что именно ФБР стоит за убийством… э-э-э… мистера Кеннеди? – удивился Теодор.
– Нет, поднимай повыше, – заговорщицки ответил Гэри, выбрасывая вверх указательный палец. – ФБР просто прикрывали настоящих убийц президента. А ими, как нетрудно догадаться, были военные.
– Не знаю, – развел руками его собеседник. – Но я никогда еще не слышал, чтобы военные могли решиться… э-э-э… на убийство своего же президента. Зачем им это понадобилось, Гэри?
– А вот тут мы вступаем в область чистейших догадок, – ответил тот. – Но одно можно утверждать определенно: Кеннеди узнал о чем-то таком, оглашение чего, хотя бы частичное, обязательно повлекло бы за собой массовую панику