— Что они, озверели, на голову льют?! — Из блока выглянул весь заляпанный Валерий, глянул: берег шевелился от машин. Вот это Фомичев!
— Давай наверх! — крикнул парням в блок Валерий.
А бетон все плюхал и плюхал, и конус поплыл, пошел валом по блоку, оттесняя воду. Фомичев подтянулся, словно принимал не бетон, а парад солдат в серых шинелях. Строй серой волной накатывался, отвоевывая котлован, занимая каждый сантиметр основания — подошву блока. В такие минуты Фомичев даже не слышал гула, криков, шума падающего бетона. Он весь был поглощен одной мыслью: одолеет ли бетонный вал, не расслоится, сомкнет ли бетон опалубку, «задавит» ли фильтрацию? Он не чувствовал ни жгучего ветра, ни леденящего мороза, и руки по стойке «смирно» без рукавиц не ощущали холода. Наконец бетонный вал оттеснил воду и сомкнулся с опалубкой по всему периметру блока.
— А я что говорил? — хлопнул в ладоши, по-детски радуясь, Иван Иванович и с неуклюжей ласковостью пожилого человека заглянул в глаза Фомичеву: — А, Владимир Николаевич?..
— Твоя берет, — сдался Фомичев.
И был сейчас Иван Иванович красив. Вот что делает с человеком настроение, вернее, что делает с человеком счастье. Куда только делась его коротконогая фигура, это не то что в кабинете первого секретаря обкома, где в своих растоптанных унтах и с петушиной задиристостью он казался смешным и нелепым. Здесь Иван Иванович был на своем месте. Он служил любимому делу, и даже маленькая удача была для него праздником.
— Таким бы тебя на ковер к секретарю, — любуясь Ивановой озаренностью, не выдержал Фомичев.
— Что ты, Владимир Николаевич, — понял с полуслова Шустров, — там я осоловел, сробел, что ли.
В это время на блоке появился Егор Жильцов. И прямо к Валерию.
— Ну, хватит, Валерий, хреновиной заниматься, — выкорил бригадир. — Пристроился тут, как на пляже. Неделю загораешь.
— Слушай, — вмешался Иван Иванович. — Что взъелся, оставь парнишку. Вон я тебе дам двух монтажников — хорошие ребята, или трех, если надо, бери…
— Не надо мне твоих. Валерий, отужел на ухо, что ли?..
— Да иду, Егор Акимович, что разошелся. Пошли, ребята.
Парни поднялись, соскребли со штанов бетон, сбегали в насосную, прихватили кошелки с обедом — и догонять своего звеньевого.
— Ну, дак что за спешка такая? — спросил Валерий Егора, когда поднялись на берег.
— Рассказывать долго. Если в двух словах, то высоковольтная линия срочно понадобилась. Яшкин давит. С начальством спорить — что против ветра… все брызги на тебя…
Егор шел, сутулясь, размахивая кувалдами-кулаками.
— Техническая революция, лопату выбросили за борт, а лопата, может, никогда от человека не отойдет. Теперь мечемся, ищем лопату и, где один человек справится с лопатой, ставим бульдозер.
— А кто спорит, что-то я тебя, Егор Акимыч, не пойму, кому доказываешь?
— Никому, — махнул рукой Жильцов. — Кому что докажешь. Лопат на стройке не стало, ни одной не нашел, — опять свое долдонит Егор. — Говорю Яшкину: без лопаты нечего на ЛЭПу делать. Озверел. Кричит: «Работать не хочешь…»
Егор Акимович говорил тихо, но в голосе звучала горечь. Валерий не мог понять, что случилось, но слушал Жильцова с искренним сочувствием, уже заранее разделял его боль, его обиду. Знал Котов своего бригадира: понапрасну и на комара не наговорит. Что же такое сделал Яшкин?
— Да ты толком все расскажи, Егор Акимович, а то начал с середины, а я ведь не Цезарь, чтобы все на лету схватывать.
— Прости, Валера, что-то спустил тормоза. Так слушай, с чего все началось. Понимаешь, вчера подрулила машина, мы только что опору связали. Остановились. Яшкин высунулся из-за дверки. «Почему не работаете, Жильцов?» — «Работаем, — говорю. — На себе изоляторы таскаем, неподатливо получается». — «Саботажем легким занимаетесь, Жильцов». Хлопнул дверкой и укатил. А я места себе не мог найти…
«ЯШКИН НАРЯД»
К вечеру Валерка добрался на ЛЭП. Егор показал вагончик.
— Располагайся тут своим звеном, места хватит.
— Хватит. Всем хватит. А красотища, Егор, какая, а! Настоящий курорт. Олимпийская деревня.
В морозной синей дымке под самым небом маячили, отсвечивая, гольцы. Вагончики казались крохотными, жались в пазухе сопки. И облака, снежные и причудливые, лежали ниже сопок. Они окутывали вагончики, легко стелились по склонам. И в этой белой нетронутости, в морозной звонкости, в картинности черных стволов лиственниц, в хрупкой ажурности их ветвей было столько величавого спокойствия и вечности, что даже человек, глухой к красоте, словно немел от восторга и не пытался выразить свое ощущение словами. Слова были вялы и бессильны, только глаза ненасытно впитывали окружающее да сердце начинало колотиться в горле. Человек в этой громаде как песчинка…
— Лыжи есть, Егор Акимович? — поинтересовался Валерка.
— Лыжи. Может, тебе аэросани? Попроси — Яшкин пришлет.
А вечером действительно — легок на помине — прикатил Яшкин и велел собрать бригаду.
Вагончик всех не вместил. Яшкину подали через голову стул.
— Я не барин — постою. Рассиживаться не приходится, — начал Евгений Романович. — В райкоме я обещал линию дать на этой неделе. А что получается, кто тормозит? Кто не хочет работать? У нас нет незаменимых. Бригадир? Найдем бригадира, назовите сами, кто поможет бригаде стать на ноги. Может, я не справляюсь, — Яшкин развел руками, — давайте начистоту.
Брагин высунулся, покашлял в кулак:
— Кто-то тут темнит, а кто?
— Правильно, — поддержал Яшкин. — По-рабочему…
Брагин переждал, пока договорит начальник.
— Изоляторы на макушку горы таскаем на горбах. — Брагин рванул на рубахе ворот, оголил синее в подтеках плечо и продолжал: — Производительности нет, плана нет!..
— Бригадира надо спросить, Жильцов, это к вам относится, — возмутился Яшкин, — это же безобразие, Жильцов. Людей гробите!..
— Погоди, — поднял руку Брагин, — вертолет кто обещал? Провода нет, как линию пускать?
— Я же сказал, провод завтра будет, — перебил Яшкин. — Слушать надо.
— Ну, тогда и приходи завтра…
— Надо не митинговать, а работать, — подытожил главный и стал пробираться к выходу.
Когда Егор вышел на улицу, Яшкин все еще топтался около своей машины. Увидел Егора, поманил его пальцем.
— Плохи, бригадир, у тебя дела, — вздохнул Евгений Романович. — Нет у тебя самолюбия. Да и зарос. Смотри, балки по самые трубы в снегу. Что, отгрести некому?
«Затем и загребли, чтобы не сквозило, стенки-то пустые, паклю мыши на гнезда себе унесли», — хотел сказать Егор, но промолчал. Переминаясь, ждал, что еще скажет Яшкин.
— Ладно, садись, — кивнул Евгений Романович, — на месте посмотрим. Да-а, — спохватился он, вынул из папки наряд и протянул Егору: — Аккордный, к концу недели линия должна действовать.
Егор повертел наряд, прикинул.
— Ведь не заплатите?
— Это еще что?
— Нереально, если и уложимся в срок, то поденка влетит рублей по девяносто, не меньше…
— Твое дело, Жильцов, работу показать. Тогда мы глаза закроем, ставь в табеле хоть по двадцать пять часов в сутки. Но я тебя предупреждаю, Жильцов. Ты меня знаешь: не пустишь линию в срок — разговор будет коротким.
— Я вас тоже предупредил, — сказал Егор и попросил остановить машину. Егор остался на обочине, а «Волга» покатила дальше. Егор вернулся в бригаду, выложил наряд.
— Пусть проект новый дают, — зашумели лэповцы.
— Какой еще проект, по-другому не придумали строить ЛЭП.
— Но и так тоже невозможно.
— Можно.
— А как? Говори, говори, Акимович, — настаивали самые нетерпеливые. — Гроши ведь дают, и немалые.
— Ну, как? Как тянули через «становой».
Все сразу притихли.
— Разобьем бригаду на два звена. Одно работает, другое спит. Это на натяжку провода, — уточняет Егор. — Остальные на подхвате — комплектация, гирлянды, метизы, дрова, костры для подсвета. Раскатка провода — лом в землю, на лом барабан, чтобы не возиться с подъемными механизмами, тормозными приспособлениями.
— Понятно, рискуешь, бугор? А если соберет «бороду»?.. Провод погробим.
— Порасторопнее выбирать провис, тогда и не будет «бороды».
Легко сказать, ребята помнят, как носились дикими кошками по опорам. Если барабан в три-четыре тонны раскрутился, выдал трос, а ты не успел выбрать слабину, то получается алюминиевый клубок — «борода», сто лет не распутаешь…
— А что, братва, покажем класс, — хорохорится Валерий. — Кровь что-то застоялась.
У Валерия звено — пятерка «лазутчиков». Любой на траверзе чечетку выдаст. Егор Валерию за это лихачество не раз «внушал», но в душе гордился парнями. Валерий недавно, в прошлом году, поставил рекорд по натяжке провода. Когда делали подход к Колыме, с других ЛЭП приезжали делегации посмотреть, убедиться. Валеркино-то звено в пять человек за три дня срабатывало столько, что бригаде в десять человек при нормальной схеме работы не управиться за месяц. Но это, конечно, рывок. Егор понимал это хорошо. Долго не выдюжишь, да и не все на это способны.
— Не знаю, Валерий, — сказал Егор. — Что-то не могу решиться твоим методом, без страховки. При такой стыни-то столб как свечка — скользкий, погробитесь, боюсь пускать вас на опоры.
— Можно подумать, бугор, — зашумели лэповцы, — что мы первый день здесь, всю жизнь на берегу Черного моря валяемся. Ты нас с кем-то путаешь. Раз Валерка говорит…
— Ну, ладно, ладно, завелись, — сдался Егор.
— Только не лихачить.
— Ну и не дергать за штаны, — огрызнулся Валерий.
Егор усмехнулся, вспомнил, как Валерку однажды схватили за штанину, когда он без пояса бросился на столб…
Как перед боем командир проверяет своих бойцов, так и Валерка осмотрел своих товарищей, не забыли ли чего. Осматривал придирчиво, не только инструмент, но и кто как одет. Все ли нашили войлочные наколенники. Мелочей тут не может быть: дырка в кармане — вылетели пассатижи, пропала работа, подвел всех…