Валерий подошел к ним.
— Вот уж не ожидал, братуха, не по-братски совать палки в колеса.
Валерий сунул оторопевшему Семке самовар и закрутил Натку.
Несмотря на довольно поздний час, вечер все разгорался. Валерий увидел парней и девчат уже из второй смены. Танцы сменяли викторина, игры, аттракционы. И снова танцы до упаду.
В перерыве между танцами попросили желающих подняться к микрофону и прочитать стихи. И Натка пошла, а у Валерия сердце зашлось от волнения. Натка поднялась на сцену и начала читать, и стало так в зале тихо, что Валерию показалось поначалу, что он оглох. Нет. Натка словно уголек раздувала, слова ее крепли, шли из глубины души, будто она поверяла самое сокровенное, проникая в само сердце. И голос ее все креп, нарастал до такой силы, что тебя словно вздымало, заставляло почувствовать силу слова, силу борьбы и победы, силу, полную страсти и смысла…
Хотя Валерий и смотрел на Натку во все глаза, но очнулся только тогда, когда она подбежала к нему. Раскрасневшаяся. Озорного Буратино она держала за вездесущий любопытный нос.
— Молодец, Натка. Первый приз отхватила. Посадим теперь Буратино на самовар. А чьи ты стихи читала?
— Тютчева.
Блестят и тают глыбы снега,
Блестит лазурь, играет кровь…
Или весенняя то нега?
Или то женская любовь? —
повторила Натка последние четыре строки, и глаза ее влажно заблестели.
«Да Натка совсем и не ребенок», — засматриваясь в ее глаза, ставшие вдруг темными и тревожными, подумал Валерий. И ему захотелось поцеловать Натку.
Валерий подавил в себе это желание и посмотрел вокруг — не заметил ли кто. Он увидел нарядных парней, ярко одетых девчат. Но красивее Натки в зале не было. Как же он раньше не видел. Может, просто Натке не хватало раскованности? Или «не по хорошему мил, а по милу хорош», — вспоминалась русская пословица. На что уж секретарша Клавочка хороша или Зоя из промтоварного магазина. Валерий одно время ей симпатизировал. Но от нее уж слишком несло табачным перегаром. Рядом с ней просто дышать было нечем. В основном парни и девушки держались кучками. Валерия звено тоже.
— Петра не видала, Натка?
— А вот и он, легок на помине, бежит.
Петро, тараня танцующих, за руку, как на буксире, вел девушку.
Валерий сразу догадался — Ольга.
— Вот моя Оля, — от счастья задыхался Петро.
— Рад, — сказал Валерий, — очень рад.
Семен протиснулся к Валерию.
— Держи самовар, а я потанцую с Наткой.
— Что ты с этим самоваром, как кошка с мышью, — отмахнулся Валерий, — ну и стереги его, а то сопрут приз. Вот и Буратино к нему. — Валерий повернулся к Петру: — А ты чего, Петро, высветлился?
— Ребята, приходите. В воскресенье свадьба. Да, Оля?..
— Да, Петя.
— А чего ждать воскресенья? Уже вся печенка изныла, — вклинился Георгий-сварщик.
— А у тебя бы отчего изныла?
— Как отчего? Одно звено, одна семья, один за всех, все за одного.
— Маму ждем, — доверительно сказала Ольга Натке, — а так все готово.
— Это наша Натка.
— Так уж и наша, — заухмылялся Георгий-сварщик, — надо еще заиметь. Семку надо спросить. Он что-то все к Натке льнет.
Но тут заиграла музыка, и Георгий подлетел к Натке.
— Молодой человек, полегче на повороте. — Семен грудь колесом, сунул Георгию в руки самовар. — Разрешите, Наталья? — Семен опередил Валерия и подхватил Натку.
— Видал? — округлил глаза оробевший сварщик. — Ну, дела! Такие живьем ощипают. Разреши, Петро, я с твоей Олей.
— Мы и сами с усами, — засмеялся Петро и вывел на круг свою Олю.
— И что мне этот самовар Семка подсунул. — Георгий поставил его на подоконник.
— А говорят — один за всех… Пошли, Валера, покурим, а вообще-то не зевай. Уведет Натку этот рыжий Семка. Теперь доверять никому нельзя. Вот как у тебя с Танькой-то.
— Нельзя, — согласился Валерий, — на своей шкуре испытал. Урок впрок.
— Дубленая она у тебя, шкура-то, — прикуривая от спички Валерия, не то спросил, не то утвердил Георгий.
Когда Георгий щурил глаза и лучики морщинок от глаз бежали к виску, он точь-в-точь походил на Валериного дядю Егора. И Валерию доставляло удовольствие Георгия называть по-домашнему Егором. Сварщик это чувствовал и всегда широко и радостно улыбался.
В курилке было дымно, и Валерий с Георгием стали пробираться поближе к форточке. И тут Валерия потянули за рукав.
— Держи, именинник.
Перед его носом вырос стакан с водкой. Валерий посмотрел на поднос: начатая бутылка, сыр, колбаса на газетке. Стакан держал настройщик телевизоров Шурка Шмаков.
— Извини, — сказал Валерий, — мы же не скоты — в этом «салоне» лакать.
Кто-то подтолкнул под локоть Шмакова, и водка плеснулась из стакана. За спиной засмеялись. Шмаков сощурился, приблизил к Валерию лицо, как бы стараясь получше разглядеть Котова никелированными глазами.
— Брезгуешь? — дыхнул винными парами в лицо Валерию. — Я тебе кислород перекрою…
— Мужики! — вклинился могучим плечом Георгий-сварщик.
— Шура, в самом деле, мы же люди, — кто-то пытался оттянуть Шмакова за рукав.
— Да что с ним, выбросить, — послышалось несколько голосов, — ишь, курилку в свинарник превращаем.
Валерий почувствовал, как отскочила пуговка от воротника его рубашки.
— Ну, это уж слишком, берем его, Георгий.
Подскочило несколько парней, и любителя распивочной вынесли в коридор.
— Вот, хомут, еще брыкается, — возвращаясь в курилку, выговаривал Георгий.
Пытался прикурить у Валерия папиросу, но руки дрожали.
— Так я пошел, — сказал Валерий, бросил в урну недокуренную папиросу.
— Иди, иди, Валера, я люблю покурить с чувством, с толком, с расстановкой, а то в самом деле рыжий Семка уведет Натку. А она ничего, Натка, хорошенькая. Я как-то раньше не замечал, — признался Георгий. — Видная будет женщина. Ведь они как, девчонки: до поры голенастые, а в силу войдет — и глаз не оторвешь…
И все при ней…
Натка на фоне кремовой, спадающей до паркета шторы в своем черном строгом платье словно вписалась тушью. Валерий обратил внимание на волосы Натки — золотистые, блестящие. Они струились по острым узким плечам. Высокий каблук открытых туфель еще резче подчеркивал стройность ног. Даже Семен рядом с ней выглядел джентльменом. «А ничего парнишка Семка», — подумал о нем Валерий. Натка о чем-то вдохновенно разговаривала с Семеном.
— Не помешал? — поклонился Валерий.
— Ну что ты, мы о тебе говорили, — сказала Натка. — Семе тоже очень нравится наш клуб. Только плохо, что один зал: когда кино, потанцевать негде.
Натка походила сейчас на маленькую девочку, которую впервые привела мама на елку, и все волшебство цветных шариков, лампочек отражалось в ее глазах.
— Клетушек каких-то уже нагородили, — вдруг сказал чем-то недовольный Семка, — кабинетов наделали…
— Сам-то ты кабинет, — съязвил Валерий.
— Зачем ты, Валера, так? Сема даже очень разбирается и в отделке и в архитектуре, — вступилась за Семена Натка.
— Спелись, да? А я с вами и не спорю. Клуб ведь рассчитан на работу кружков, собственно, это не клуб даже, а кинотеатр. Наши уж «подрисовали» второй этаж.
— Пошли посмотрим?! — предложил Семен.
Валерий отдернул штору, посмотрел, здесь ли самовар. Самовар отразил в своих никелированных боках озабоченную физиономию Валерия.
— Ты, Валера, гидом будешь, а мы гости, ладно? — И Натка взяла Семена под руку.
Семен не знал, как ходить под руку с девушкой, и от смущения артачился.
— Пошли, — Валерий подтолкнул Семена. — Вот здесь.
Они поднялись по широкой белой лестнице, и Валерий открыл первую дверь.
— «Зал Чайковского».
Столы были завалены пальто, а паркетный пол — валенками. Открыли другую дверь. Эта комната была пустая, большая и светлая, резко пахло красками.
— Ничего, вместительная, такую бы звену, а, Валера?
— Когда женишься, отвоюем у клуба тебе. А теперь сюда прошу, — посторонился Валерий. — Здесь апартаменты для кройки и шитья.
— Серьезно, Валера?
Валерий щелкнул выключателем. Люстра с множеством хрупких подвесок нежно прозвенела. Стены ослепительно белы. Паркетный пол отражал люстру. На столах новенькие швейные машинки.
— Лучше бы кружок автолюбителей организовали. Кому это шитье надо? — запротестовал Семен.
— Но ты, Сема, напрасно, — возразила Натка.
— Что напрасно? Платья штабелями в магазине висят, запутаться в них можно.
Заглянули еще в комнату, третью, — ведра, банки с краской, обшарпанные кисти.
— Хорошо бы морса по стаканчику, сбить привкус краски.
— А мне мороженого две порции, — заявила Натка.
Но в буфете, кроме конфет и папирос, ничего не оказалось.
— Пошли потанцуем, — махнул рукой Валерий.
— Вы топайте, а я конфеток прихвачу, — потянулся к буфету Семен.
— Ну, где вы есть, — укоризненно встретил Петро Валерия с Наткой, когда они вошли в зал. — Наши призы рвут. Вот, видал, — помахал он мочалкой, — Оля моя знаешь как читает стихи…
Валерий протиснулся на круг: за столом жюри, на столе — куколки, петушки, медведь, надувной гусь. Георгий, стиснутый толпой, читал басню про непьющего воробья.
— Мне вот тот плюшевый медвежонок нравится, — приподнявшись на цыпочках, шепнула Валерию Натка.
— Эт мы сейчас!
— Погоди, Валера, читает человек, послушаем?
Георгий читал сбивчиво, перевирал слова, и ребята от души хохотали. Он закончил и потянулся за плюшевым медведем, но жюри ему выдало зайца из серии «Ну, погоди». Георгий заспорил, запротестовал:
— На черта мне ваш заяц многосерийный. Тоже нашли, чем завлекать, лучше бы организовали как следует буфет.
Георгий, распаренный, с прилипшими ко лбу волосами, подошел к Валерию, одной рукой застегивал пуговицу на пиджаке, в другой держал зайца.
— А что, в самом деле, Валер, — все никак не мог успокоиться Георгий. Он сунул зайца Натке, — ситра бы?