— Тебя из пожарной кишки сейчас не зальешь, — сказал смеясь Валерий.
— Обидно! Завтра на работу не выйду, раз так. — И Георгий состроил такую рожу, что Натка не удержалась, звонко рассмеялась.
— Ну, заяц, погоди!
— Ты куда, Валер?
— За плюшевым медведем.
— Давай, давай, Валер, — подначивал Георгий, — пусть наших знают, пой, а я пойду горло драть за приз. Пусть нам отдают зверя, у нас девушка.
Натка увидела, как Валерий, словно игла в стог сена, провалился в толпу, а через минуту уже он стоял на сцене. Откинул со лба волосы, словно боднул кого-то. Ему подвинули микрофон.
— Давай, Валера!.. «Русское поле»! Валера! — кричали и хлопали со всех сторон.
У Натки оборвалось, упало сердце. Валерий поискал Натку глазами и, когда встретились взгляды, подмигнул ей и запел.
Натка очнулась только тогда, когда захлопали и закричали «бис»! Валерий пробрался к Натке, плюхнул ей в руки пузатого медвежонка.
— Бис! — кричала громче всех Клавочка.
— Пошли, Валера, домой, уже поздно. Завтра папе вставать, а у меня к завтраку ничего не приготовлено. И уходить-то не хочется…
Валерий с Наткой оделись, он помог Натке натянуть меховые унты, и Натка вся разрумянилась. У дверей она напомнила ему о самоваре и о Буратино.
— Да ладно, Натка, и так полные руки… Еще твой Буратино.
— Да, Буратино я бы подарила, а вот самовар в хозяйстве пригодится, память ведь.
Валерий с минуту смотрел на Натку.
— А ты, однако, хозяйственная. — Он вернулся от порога и принес самовар и Буратино.
— А знаешь, Натка, — заговорил Валерий, когда они вышли на улицу. — Если по-честному, я не уважаю эти трючки-дрючки.
— Какие, Валера?
— Эти самоварчики, одуванчики…
— Ну а что тут плохого?
— Да понимаешь, все вращается вокруг каких-то подачек. Я бы мог и так работать на строительстве клуба — для себя. И петь-то ведь не только товарищам, но и себе удовольствие. И прежде всего себе. Теперь ничего за так не делается, не получается.
— Я понимаю тебя, Валера. Вон мы стенгазету выпускали, так хоть какую-то приманку, да надо, — вздохнула Натка. — Что-то мы теряем, какое-то равновесие души, что ли…
— А к чему, собственно, такой умный разговор, — махнул рукой Валерий. — Вон Петро мочалку заработал и доволен, ототрет хоть пятки, а то мочалок-то в продаже нет. А мы с тобой за самоварчиком. «У самовара я и моя Натка», — пропел Валерий и стал подкидывать, как малыша, самовар.
Воздух у фонарей искрился серебряной пылью. Под ногами со стоном всхлипывала пороша. Вздрагивала земля от взрывов на основных сооружениях, и тогда с проводов облетал трубочками снег и пунктиром перечеркивал дорогу.
— У тебя хороший голос, Валера, немного слух подводит, но ты бы мог стать настоящим певцом.
— Чем слабее слух певца, тем громче должны быть аплодисменты.
Натка от души рассмеялась.
— Скоро профессиональных артистов не будет. По мне, так неплохо, — развеселился Валерий. — Покрутил гайки, попел, поплясал, стихи почитал. Плохо? Не плохо!
— А не кажется тебе, Валера, что от такого подхода к искусству сплошная серость будет?
— Если сплошная, тогда ничего, всем будет хорошо. Ну а таланты прорвутся. На людях виднее, кто чего стоит. — Валерий одной рукой поддерживал Натку, другой под мышкой держал самовар. На обочине дороги парил оставленный открытым «колодец». Валерий отпустил Натку.
— Какая-то разиня не закрыла. — Он поставил самовар на снег и надвинул крышку.
— По-хозяйски, — сказала Натка, — но там могут быть собачки, они от мороза прячутся в теплотрассы.
Валерий опять сдвинул крышку, нагнулся, посвистел в люк — никого, задвинул, самовар под мышку.
— Нас ведь за так петь не заставишь, — снова вернулась к начатому разговору Натка.
— Я ведь пел.
— Не за так, — возразила Натка — она подкинула на руках медвежонка.
— Мелочь, а приятно?
— Ну какая же это мелочь, Валера, тоже скажешь. Я, может быть, сегодня самая счастливая на свете.
— Слушай, Натка, а твой отец так и не женился, и не пробовал жениться?
— Что же это, варенье — пробовать? — выдохнула Натка.
— Ну, извини…
— Мне очень хотелось, чтобы у меня была мама, — с грустью сказала Натка. — А теперь мне жаль и папу, что он вот так. Он же еще молодой и такой славный. Когда я была маленькой, я ходила в детский сад. Как сейчас помню, была у нас воспитательница Наталья Илларионовна, очень ласковая женщина, она полюбила меня, а я ее просто обожала. Когда папа приходил за мной, я умоляла взять домой к нам и Наталью Илларионовну. Папа тяжело переживал наши расставания. Муж у Натальи Илларионовны был милиционером, а я почему-то боялась милиционеров. Как только скажут, что идет милиционер, я забиралась к папе на руки. Это я хорошо помню. Однажды я видела Наталью Илларионовну у нас в доме. Потом я узнала, когда подросла, что папа хотел увести Наталью Илларионовну от мужа.
Натка приостановилась, застегнула Валерию куртку на все пуговицы.
— Да ладно, — взбрыкнул Валерий, — не хватало еще этого, как маленькому.
— Застудишь бронхи. Пока молодой — горячий, а потом…
Валерий сдался, а сам подумал: «Взрослая какая-то Натка».
— Давай, Натка, понесу и медведя, замерзли руки?..
Он остановился. В окнах Наткиного дома горел свет.
— Папа еще не спит, — сказала Натка, загораживаясь от налетевшего резучего ветра.
Они вошли в подъезд, и Натка щелкнула выключателем, прикрывая от света глаза рукой.
— Спасибо, Валера, за вечер. Спокойной ночи. — Натка улыбнулась ему, взяла игрушки и побежала не оглядываясь по ступенькам. Хлопнула дверь.
Валерий шел и все досадовал — даже не поцеловал Натку. На крыльце общежития он остановился, стараясь угадать Наткин дом, поселок. Он еще теплился редкими огнями, с реки наплывал и штриховал фонари редкий туман. Валерий прислушался: в распадке потинькивал, крепчая, мороз.
«Скорее бы утро, — сказал себе Валерий, — да на работу».
Он с трудом, со скрипом отворил дверь. Стараясь как можно тише стучать мерзлыми ботинками, проскользнул в сушилку, захватил с вешалки подсохшую робу и на вытянутых руках понес ее по коридору в комнату. Толкнул дверь и удивился: на кровати Петра Брагина без пиджака, в галстуке сидел Семен и читал «Огонек», он даже головы не поднял, когда вошел Валерий.
— Что же это ты, жених, бросил невесту?.. — сказал Валерий.
— Невеста без места — жених без венца, — ответил недружелюбно Семен.
— Ты чего такой сердитый?
— Из-за чего мне, по-твоему, радоваться?
Валерий сбросил ботинки, уселся с ногами на кровать и стал греть руками пальцы ног. Посмотрел на Семена: непонятно, чего человек хохлится, чем недоволен? Зеркало на стене отражало портрет Сергея Есенина с трубкой — подарили ему ребята за песню «Выхожу один я на дорогу». Зеркало, наверно, Петро заберет. А вот этих артисток — испохабил всю комнату, со всего света насобирал, наклеил, — этих соскребать надо: заглянет Натка, что подумает? Валерий так рассматривал свою комнату, вроде Натка собиралась переходить сюда. Мосты… мосты, пожалуй, можно оставить, все равно живешь как в лесу, в этой арматуре. Валерий попристальнее вгляделся то в один мост, то в другой, которые собирал где только мог Петро и наклеивал. Тут были и фотографии, и вырезки из газет, из журналов. И чем Валерий пристальнее их разглядывал, тем все больше находил интересных деталей, конфигураций. У каждого моста как бы появлялось свое лицо, своя фигура и даже характер.
— Надо же, — вслух удивился Валерий. — Пусть мосты остаются, а вот артисток соскребу. Слушай, Семка, а ты кого ждешь?
— Тебя.
— Меня? Я пред ваши светлы очи явился.
— Это еще надо узнать, светлые ли они у тебя, — огрызнулся Семен.
Валерий засмеялся, но тут же осекся. Семен и не думал шутить. Валерий встал, подошел к столу. Семен упорно не поднимал головы от «Огонька». Валерия с силой приподнял голову Семена от журнала. Семен оттолкнул его руку.
— Сядь, Валерий.
Валерий сел.
— Ясные, говоришь, твои глаза? Бесстыжие — вот какие!..
— Объясни! — повысил голос Котов.
— Что объяснять. Одну охмурил, за другую взялся, красюк синегорский… Неотразим, да?!
Семен встал.
— Ты чего, — насторожился Валерий.
— И двину, не посмотрю, что здоровый. Ишь, моду взял, у нас так не делают.
И Семка направился к двери, но Валерий преградил дорогу.
— Подожди, Семен, ты что, влюбился в Натку?
— При чем это здесь. Она девчонка славная, беззащитная. Опалит крылышки вот об таких.
— А если я ее люблю!
— Это еще что? Когда успел?
И Семен не мигая уставился на Валерия.
— Смотри! — повысил он голос. — Еще с Наткой бесчестно поступишь, не брат ты мне… — и захлопнул за собой дверь.
Валерий повертел головой, будто искры за воротник нападали.
— Ну денек, — выдохнул он и устало опустился на кровать. — Ну, Семен, вот рыжий ерш… Правду говорят: в тихом озере черти водятся… Но ведь он-то прав. Эх, Семка, Семка.
Сколько Валерий так просидел, не ощущая босыми ногами ледяного пола, не знает. Из забытья его вырвал Петро. Он ворвался в комнату и с порога запричитал:
— Валер, будь другом, перейди к Семке, у нас уж с Ольгой кишки в брюхе замерзли. У них в общаге новенькая дежурит… Не пустила.
— Буду. — Валерий свернул простыни, одеяло, подушку и вышел.
Оля в коридоре жалась к стене. Видно было, что она очень замерзла. Даже веснушки спрятались. И вид у нее был сиротливый. А взгляд — боязливый — резанул Валерию сердце жалостью, и почувствовал он себя виноватым, что не в состоянии помочь другу так, чтобы глаза Олины светились счастьем. Валерий толкнул дверь в комнату Семена. Семен лежал поверх одеяла в галстуке, с открытыми глазами.
— Можно? Я у тебя вздремну?
— Ложись…
СЕМЕН КОРЕШКОВ
«Пока, Семен, за материнскую юбку держаться будешь — ходить не научишься», — сказал дядя Вася Пермяков между прочим, а Семену эти слова в душу запали. «Тоже скажет дядя Вася, я в седьмой перешел, а он «ходить…», — рассказал Семен матери.