И незаметно шли дни, и тянулись вечностью — все было в одном клубке. Страшило одно: лето уже в разгаре — считает Кузьма засечки на лис вороньей твеннице, — а земля не прогрелась.
— Сивер — он и есть сивер, — вздыхает Кузьма.
Он дает еще круг по загону и стопорит плуг.
— Борону землица просит, — разминает пальцами бурый комок Кузьма, — пересохнет, коркой возьмется, а этого допустить нельзя.
Кузьма перепрягает Арину в борону, ссаживает Афоню с прутика на кобылу и надевает ему на голову свой картуз. Афоня тонет в нем вместе с глазами.
— Держи, Афоня, Арину, а то уйдет на обочину.
Афоня осаживает картуз на затылок и, ухватившись одной рукой за гриву, другой за повод, солидно басит, подражая брату:
— Ну, милая, пошли.
Кузьма выпускает из рук потяг, и кобыла тянет на межу.
— Держи, Афоня, держи ее, не пускай, — забегает Кузьма впереди кобылы.
Афоня изо всей силы тянет за узду и съезжает на самую шею Арине. Склони в это время Арина голову, быть бы Афоне на земле. Но Арина понимает и выравнивает борозду. И снова покатились бегучие час за часом. Вернулась с котелком Ульяна. Наскоро по очереди похлебали зеленое от щавеля, но горячее варево — и снова за работу.
Афоня боронит, а Кузьма, Аверьян и Ульяна следом чистят пар: собирают камни, коренья, разбивают комки земли, которые не взяла борона, вытряхивают из дерна самую нужную жирную землю. Солнце клонится к горизонту, клонится, клюет носом и Афоня.
— Упадет, укачало его, Кузя.
Кузьма останавливает кобылу.
— Афанасий, ты песни знаешь?
— Которую? — переспрашивает Афоня и лупает на брата невидящими глазами. — Про казака?
— Ну-ка зачни?
Афоня пробует, но голос сел, хрипит и срывается на писк.
— Горло заспалось, — поясняет Афоня.
— На свадьбе промочим. Ну-ка еще, мужик?!
Афоня с силой набирает воздух — и совсем просыпается.
— Ну вот, уже лучше. — Кузьма отпускает кобылу, — Пой, пой, Афоня!..
И Афоня поет:
Скакал казак через долину,
Через маньчжурские края.
Скакал он, всадник одинокий,
Блестит колечко на руке.
Кольцо казачка подарила,
Когда казак шел во поход.
Она дарила, говорила,
Что через год буду твоя.
Вот год прошел, казак стрелою
В село родное подскакал.
Завидя хату под горою —
Забилось сердце казака.
Навстречу шла ему старушка,
Шутливо речи говоря:
«Напрасно ты, казак, стремишься,
Напрасно мучаешь коня.
Тебе казачка изменила,
Другому сердце отдала».
Казак свернул коня налево
И в чисто поле поскакал.
Он снял с плеча свою винтовку
И жизнь покончил навсегда.
«Пускай казачка вспоминает
Меня, лихого казака».
— Песенник будет в маму-покойницу, — определяет Кузьма. — Вот уж, бывало, пели, — вспоминает Кузьма. — Песню заводит отец, а на подхвате мама, так выведет — проймет до самого донышка.
Но вот солнце село за гору, и борону отволокли на обочину. Афоня пошатываясь пошел к реке пить. Ульяна — к костру чай варить. Пока Аверьян распрягает кобылу, Кузьма прикладывает к ногам свежую землю.
Мягко стукнула о землю одна, другая оглобля. Кузьма поднимает голову. Как лен из травы видится голова Афони, спешит.
— Уля вас, братки, хлебать звала! Велела, пока не остыло, идтить!
— Уже? — удивляется Кузьма. Он неловко притянул к себе братишку. Провел по выгоревшим волосам. — Когда вырастешь, кем будешь?
— Я уже говорил, — мнется Афоня.
— Да я забыл, память-то с дырой…
— Женихом!
— Правильно, — будто вспомнил Кузьма и легонько хлопает Афоню по плечу. — Заморенный малость, а так — ничего: вполне жених. Скажи Уле, сейчас придем.
Кузьма смотрит вслед брату: голова на шее у Афони как неспелый подсолнух на дудке — мотается.
— Э-эх! — по-мальчишески подскакивает Кузьма к Аверьяну. — А ну давай, кто вперед? — и припускает к реке.
Ульяна выглянула из-за бугра. Что стряслось с мужиками, какая оса ужалила? Братья наперегонки на яр, штаны долой — и бултых в воду.
— С жару-то, вот ненормальные, — а у самой тело тоже просит остуды.
Ульяна срывает пучок травы.
— Афоня, сбегай потри спину братьям.
Только Афоня подошел к берегу, как Кузьма хватает его и тащит в воду. Ульяна, забыв про чугунки, бежит на выручку. Кузьма хватает и Ульяну.
— Вот мы сейчас заступницу.
Аверьян кидается выручать Ульяну, и все трое наваливаются на Кузьму и валят его с ног в воду.
— Сдаюсь, — Кузьма поднимает руки.
Кофта на Ульяне намокла и так обтянула грудь, что соски рожками встали. Кузьма с трудом отвел взгляд.
— Юбку-то хоть бы сняла, — запаленно крикнул Кузьма.
Ульяна спохватывается:
— Ох ты, мать моя, — и, заплетаясь в юбке, бежит за кусты.
— Давай-ка я тебя искупаю, — и Кузьма ведет Афоню на глубину.
У Афони перехватывает дыхание:
— Обжи-га-ет!
Кузьма растирает Афоне спину травой до красноты.
— Ну-ка, Афоня, мне теперь, — подставляет Кузьма спину.
Афоня сдавливает распустившуюся на воде траву и начинает тереть Кузьме спину, но тут же бросает травяную мочалку.
— Что ты, братуха?
— Шкура у тебя худая, вон на плечах кровь, — осторожно пальцем дотрагивается Афоня до кровяных подтеков и отстраняется.
— Худая, говоришь? — смеется Кузьма. — Это что значит, дыроватая? А, Афоня? Я вот тебя сейчас обмакну на середине…
Афоня, поднимая брызги, бежит на берег, братья падают рядом на нагретый за день песок. Хорошо после холодной воды. Чистый песок искрится, лучится теплом и течет меж пальцев серебряными и золотыми струйками.
— Мойте руки — да к столу, — от костра зовет Ульяна.
— Руки мыть? Мы же из воды, — удивляется Афоня, натягивает штаны и никак не может ногой попасть в штанину.
— Ну что, Афанасий, — помогает натянуть ему на мокрое тело штаны Кузьма, — брюхо просит каши? — Он хлопает брата по тощему животу.
Афоня кивает:
— Со вчерашнего дня просит.
— Ну, тогда пошли. — Кузьма перекинул рубаху через руку. Плечи и спина у него в кровавых подтеках.
На берег братья поднимаются лесенкой: Афоня, Аверьян, и Кузьма замыкает строй. Такие они разные и такие родные друг другу.
На открытом бугре, неподалеку от костра, на столе уже дымит похлебка. Стол, скамейки вкопаны в землю. На оструганных до блеска досках застыли капельки смолы. Аверьянова работа. Любо сидеть за столом. Однако разговаривать за едой не полагается. Еще от деда правило — жуй и молчи. Да и уработались так, что хоть тут ложись. Ульяна подает ковригу. Кузьма хлеб принимает стоя. Прежде чем распочать, оглаживает, прижимает ковригу к груди и не торопясь режет ломтями и складывает на чистый, вышитый по краям крестом рушник. Часть ковриги он прикрывает рушником и берет ложку, тогда все принимаются хлебать.
Афоня подражает Кузьме — так же не торопясь опускает в чашку ложку и, пока несет, подставляет кусок, чтобы не было дороги, — не капать на стол. Аверьян хлебает сосредоточенно, устремленно, ложкой работает, как стамеской: движения размеренны, точны, он и кусок не подставляет, и не капнет на стол. Это уже много раз замечала Ульяна — красиво Аверьян ест. И Аверьян вроде не смотрит, а видит весь стол. Он и вперед не забегает, и не отстает.
Аверьяну вспомнилось, как однажды, еще дома, он торопился и положил ковригу кверху подом.
— А если тебя вверх ногами поставить? — Кузьма посмотрел на брата, ровно тот человека убил.
Ели не жадничая, не спеша, основательно, черпая из хлебальной чашки.
Ульяна, пока едят мужики, с краю на лавке за столом сидит. Рядом по левую руку чугунок с варевом, по мере того как из чашки убывает — подливает. И вообще Ульяна проворная, с краю ей удобнее встать, сбегать к костру, убрать чашку, поставить кружки, разлить чай. Поели. Ульяна берется за посуду. У Аверьяна с Афанасием задание после ужина: выстрогать заготовку на кровати. Пока братья стучат топорами, Кузьма починяет сбрую, Ульяна уже убрала со стола, помыла посуду, подсела к Кузьме, вздохнула.
— Ты чего-то хотела сказать, Уля?
Ульяна еще некоторое время молчит.
— Последнюю ковригу распочали, Кузя. — Видно, нелегко далось ей это признание, лицо пошло пятнами. — Мы-то ладно — ребята…
Кузьма понимает. А что сказать? Что может он сделать для родных?
— Придерживать бы надо, — больше для порядка говорит он и сам не верит в сказанное.
— Как придержишь? Плуг, лямка… — виноватится Ульяна.
— То и говорю, на то ты и хозяйка. — Кузьма поспешно поднимается с бревна. — Ну что, мужики, передохнули, заготовки выстругали? Тогда спать. Завтра дел. Земля не ждет.
У Ульяны постель уже готова — «перина» взбита, ветки закинуты половиком, шубы под головы уложены — ночью теперь под шубами жарко, легким половиком укрываются.
Ребята сходили на речку, вымыли ноги — и в постель. Ульяна у костра с чугунками возится — гремит.
Кузьма идет посмотреть на луг Арину. Арина мотает отчаянно головой, хвостом. Кузьма соболезнует, что нет дегтя — помазать кобыле пах. Арина словно понимает, «жалуется», мордой трется, лезет в лицо Кузьме.
— Сейчас, Арина, мы их прогоним! — Кузьма собирает палки, разводит дымокур, разгоняет картузом дым. Арина утихает, встает на дым и охминает траву.
— С понятием, — подхваливает Кузьма Арину, — ешь, ешь… — И сам идет в балаган, тоже надо дать костям часок-другой покою.
А наутро Кузьма опять впрягается, и опять братья пашут, боронят. Поднялась земля черно-пенистая, выстелилась пуховым платком по цветастому полю. Привезли на телеге мешок с гаком ржи да распочатый куль овса. Сгрузили на полосу, сели всей семьей рядком, как перед дальней дорогой. И сомнение, и страх закружили Кузьме голову. Время-то, времечко пролетело, считай, ушло. Зерно бросить не шутка, а ну как в солому уйдет? Последние крохи сгубишь. А дальше как жить? Тужить? Луком полевым не пробьешься. От него одна изжога. Кузьма не знает, чем ее гасить. Водой? Утихнет ненадолго, а потом еще злее горит, так спечет внутренности, аж селезенка под ребро торкается. Вот и пораскинь умом.