Кузьма переводит взгляд на братьев, на Ульяну — и за них ведь отвечает.
Кузьма дергает присмиревшего Афоню за нос.
— Ну, так как, кавалерия, сеять?
— Чо спрасываес, я — как все…
— Ульяна?
— Аверьян?
Аверьян встает с мешка, и остаются две вмятины от костистого его зада.
Аверьян смотрит на небо:
— Дождь, однако, будет — поторапливаться надо.
— Кости чуют? — заулыбалась Ульяна.
Кузьма тоже рассмеялся:
— Ну, истинный дед Аверьян.
Который год поражается Кузьма сходству брата с дедом.
Кузьма развязывает мешок. Ульяна помогает ему пересыпать рожь в другой. Кузьма подгоняет лямку через плечо так, чтобы мешок горловиной пришелся под правую руку. Он выходит на полосу.
— Ну, с богом! — Кузьма перекрестился и кинул перед собой горсть зерна, и пошел шагать широко, вольно и бросать в землю семена.
Аверьян запряг Арину в борону, подсадил в седло Афоню, и кобыла пошла вслед за Кузьмой.
Вот ведь как жизнь повертывается. Давеча еще была чужбина, а бросил семя — и родина. Да нет в России такого места, чтобы русский человек остался без приюта. Земля российская щедрая, просторная, каждого обогреет, накормит. Но и ты ее уважь.
Кузьма сеял, Афанасий боронил, а Ульяна с Аверьяном готовили жерди для городьбы. Было решено огородить посев, чтобы и всходы не потравить, и Арину не держать на приколе. Воля хоть для человека, хоть для лошади не в последнюю очередь нужна, рассудил Кузьма.
Кузьма кинул последнюю горсть зерна в землю. Вытряс мешок. И тут почувствовал на спине теплое дыхание кобылы. Обернулся.
— Она, братка, не слушается. Тяну, тяну, — захныкал было Афоня, идет за тобой, и все, как я за Улей…
— Ну-у, — протянул Кузьма, оглаживая морду кобыле. — Она хлебный дух чует. Ты ж не девчонка нюнить. — Кузьма ссадил брата на землю.
Кобыла шумно дышала, перебирая мягкой теплой губой ухо Кузьме.
— На, смотри, — Кузьма вывернул мешок. — Видишь, нету. Надо было тебе горстку оставить.
Афоня ждал старшего брата на меже и травой отгонял мошкару. Кузьма подошел к Афоне и взял младшего за плечо.
— Ну вот и славно! Как народит да как напрет хлебушко… А ты, Афанасий, поздоровел, — искренне восхитился Кузьма, — считай, в полмужика потянешь?.. Пойдем тесать городьбу? Как ты на это смотришь?
— Хорошо смотрю, пойдем, — охлестывая себя травой, живо соглашается Афоня.
Аверьян с Ульяной наготовили уже жердей. Подошли и братья. Кузьма держал руку на плече у Афони, а Афоня брата за поясницу. Вспомнили, как играли в лапту. Другой раз вся улица соберется, начинают играть самые маленькие, а потом подойдут и взрослые, в ограде тесно, высыплют на улицу. Бывало, и дед Аверьян не утерпит, ввяжется играть в лапту, и тогда игра переметнется за село, с каждой улицы своя матка.
Пары загадывают в сторонке — один бочка с салом, другой — казак с кинжалом, подходят к матке, чья очередь, тот отгадывает. Потом тянут жребий: орел или решка, кому бить, кому галить; те, что галят, располагаются вдоль черты, кому вышло бить лаптой мяч, стоят в затылок, подходят и бьют по мячу по очереди — самые сильные ударники напоследе. Ударил если слабо, отходи, стань на черте, не нарывайся, жди, пока ударник врежет, тогда беги, не зевай.
Сколько играть, столько и шагов пробежать. Не успел вернуться, стой, пока не выручат, — на выручке самые что ни на есть чемпионы-ударники — вот как дед Аверьян: если уж попадет лаптой по мячу, с виду уходит в небо, тут уж самый тихий успеет туда и обратно до отметки сбегать, но, если зазевал или не успел, врежет галильщик мячом, бывает, вьюном изовьешься — гали. У каждой команды своя матка-вожак. Вот и Кузьма с Афоней предлагают отгадать: с маху под рубаху или с бегу под телегу.
— Я так не играю, — хлюздит Уля. — Загадайте снова. — Кузьма с Афоней отходят в сторонку и шепчутся. И опять подходит.
— Жеребец или жеребенок?
— Жеребенок! — и притягивает к себе Афоню.
— Вот и не отгадала. Скажи, Афоня? Ну, ладно. Раз нас, Афоня, не угадывают, носи с речки воду, а я колья острить буду.
Кузьма взялся за топор. Афоня принес воды.
— Подливай!
Афоня наливает в дырки воду, а Кузьма вгоняет в каждую кол. Из-под кола стрельнула вода и припечатала жижей Кузьму.
— Вот ты!
Кузьма сбросил штаны и остался в исподниках.
Афоня носил воду, а Кузьма всаживал в землю колья. Потом все вместе они вязали распаренными тальниковыми прутьями прясла, вдергивали жерди и к вечеру едва двигали ногами.
— А ты, Афоня, дюжой, — подсмеивается над братом Кузьма, — только скособочился картуз. Похлебаем затирухи и наведем тело, выправим амуницию.
— Пошли, братка, на берег, попьем, а?..
— Воду пить — не колья бить! Пошли, мужики, бабы не отставать!
Афоня распарился, волосы прилипли ко лбу, ноги заплетаются.
— Давай, Афоня, поднесу тебя, — у Ульяны сердце заходит.
— Я тяжелый. Я сам, во… — Афоня сбегает к воде.
Подошла и пришла ночь, а наутро новая забота: на воде мок плот, и Кузьму беспокоило, что погниют бревна и все в стружку спустишь, а не оживишь… Кузьма примерялся к плоту. Как ни крути, а вытаскивать надо. Вторая неделя пошла, как пристали к берегу, — плот мокнет.
— Ну что, братья. Приспело хитрое дело! Сколько ни судачь, а лес из реки рыбачь…
С берега к воде прокопали две канавки. В два ручейка положили лаги. Приготовили березовые стежки каждому по росту, по силе. Братья взяли их в руки. Кузьма забрел в воду, отсоединил от плота бревно, развернул его на плаву и подкатил к берегу, братья подхватили его стежками, и все трое навалились, покатили по лагам, с разгону почти достали до половины, но на самом подъеме бревно отяжелело. Кузьма подложил чурбаки, чтобы бревно не сдавало назад. Набрав побольше воздуха, братья подсунули под бревно каждый свой стежок.
— Раз-два — взяли!
Афоня смотрит на братьев: как они, так и он. Приседает, один конец стежка на плече у него, другой под бревном, по команде поднимается, выжимает плечом стежок, и бревно поддается. Еще р-раз! И еще на пол воробьиного шага… И еще… И так до самого конца лаг, на самый бугор, на высокий берег выкатили бревно. Похватали братья ртом воздух, перевели дух — и за другим бревном спустились. И с каждым разом все тяжелеют бревна и тяжелеют и все меньше остается в руках силы. Кузьма понимает опасность: сорвется — в лепешку раскатает братьев.
— Вот что, мужики, — подсунув под бревно чурбак, говорит Кузьма, — вы будете сверху тянуть его веревкой, а я направлять снизу.
Ульяна тоже подбежала, вцепилась в веревку, тянет бревно вверх. У Афони сразу прибавилось силы. От усердия он даже язык высунул.
— Не откуси, Афоня. Чем мед будешь исти?
Афоня смотрит на Аверьяна, облизывает сухие губы и вспоминает, как дома ел мед. Макал в миску теплый хлеб и запивал из кружки холодным молоком. Афанасий сглотнул голодную слюну. Тогда он еще маленьким был. Еще маманя жива была, только все лежала, и няня Клаша шуметь не велела. Уля походит на маманю. Нет, Уля другая. Был бы он такой большой, как Кузя, сам бы на Уле женился. Скорей бы вырасти. Афоня видит себя за столом, няня Клаша и Ульяна рядом, дом, ограду, ребятишки в бабки «зудятся». А он в такую жару, как сейчас, убегал к Аверьяну в мастерскую, падал под верстак на холодные пахучие стружки. Аверьян водит рубанком — вжи-ть, вжи-ть, — и прохладные колечки, как лист, падают на Афоню. Любил Афоня купаться в стружках. А тут даже точила не покрутишь… Афоня только сейчас замечает, что все сидят на обсохшем уже бревне и смотрят на него.
— Ты что, брат, сон наяву увидел? — смеется Кузьма.
Афоня согласно кивает головой. Теперь и Уля смеется, и Афоне хорошо, что все радуются.
— Эхе-хе, — вздыхает Кузьма. — Без кобылы лес не поднять. Хоть и жалко, а куда денешься.
Ульяна понимает Кузьму. Надо бы оставить хоть котелок картошки. Шулемку хоть какую сварить, похлебали бы. Не далее как вчера собрала она картошку, вырезала глазки и посадила в грядку, а может, бог даст, на семена вырастит. Теперь Ульяна видит свою оплошность. Да и Кузьму вовремя не удержала за руку, не удержала: хоть бы ведерко зерна оставить, все поддержка к луку. Лук, что он — трава… Кобылу Ульяне тоже жалко запрягать, вымоталась на пахоте, ветром качает. Кто знает, если бы не Ульяна, Арина бы еще дорогой скопытилась. Ульяна сама не съест, скормит кобыле. Когда шли по тракту, Арине приходилось не только свой, но и другие возы вытаскивать в гору. Ульяна ей то пригоршню крупы, то муки давала, как могла поддерживала. А вот теперь чего дашь, сами зубы на полку?
У Арины хоть травы вволю, не помрет с голоду. А тут хоть ложись да заживо помирай. Ульяна старается думать спокойно, но все равно душа не сапог, не платье, не скинешь и не переоденешь. И сердце болит и сдает не от голода, больше от жалости. Тяжело глядеть, как пластается Кузьма, как тоньшеет шея у Афони, а брюхо, ребра выпирают с лука да щавеля — тоже работает, как мужичок: то боронит, то воду носит, то строгает. Побегать бы парнишке да хорошо поесть. Растет ведь. На Аверьяна так лучше и не смотреть — одни мослы выпирают. А без дела ни минуты. То лопата, то топор в руках. Почернел на солнце, как головешка; так молчун, а тут вовсе слово не вытянешь. Согласен — кивнет, не согласен — помотает головой и опять за дело примется. А что дальше? В голове мутится у Ульяны, и уже не поймет: от голода ли, от страха ли за завтрашний день.
Ульяна стала все чаще уходить на берег. Когда смотришь на воду, на величавый покой реки, становится спокойнее на душе, и вот уже видится дом, высокое отцовское крыльцо. И уже не река перед Ульяной, а бледное лицо отца. Ульяна боится и руку поднять — перекреститься. И все молитвы напрочь вылетают. А присутствие отца она и спиной ощущает. Понимает Ульяна: тяжко там старику одному. Бросила его Ульяна, не раз просила она Кузьму поискать церковь — отмолить душу. Уж не случилось ли чего с отцом? Сердце Ульяны до того сожмется, что она присядет на валежину и, стараясь не дышать, ждет, пока отпустит боль и липкая сладкая тошнота. И снова видела себя с отцом. Он вел Ульяну за руку переполненным тротуаром на городскую площадь, а вездесущие мальчишки шныряли и кричали им навстречу: «Цирк приехал! Цирк приехал!».