Прибежала, запыхавшись, Ульяна и сунула Кузьме деньги. Афоня стоял и зачарованно смотрел на трехструнную на красной ленте балалайку.
— Иголок возьми, — шепнула Ульяна.
Из-за прилавка навстречу Кузьме вышел статный, чисто выбритый, в белой вышитой под шелковым крученым пояском рубахе парень. И каких только иголок и ниток не выложил он перед Кузьмой. Белые, как донный корень оргеста, зеленые, как трава и желтые, как песок, и под вербу или одуванчик. Кузьме стало совестно: он и десятую часть купить не мог. Только заикнулся насчет крючков. Пожалуйста, и на окуня, и на сорогу, и на щуку с проволочным поводком, чтобы не откусила крючок. У другого прилавка Кузьме приглянулись головки от бродней, чирики из черной юфты. Вертел уж вертел Кузьма обувку, не вытерпел.
— Померяй-ка, Аверьян?
Аверьян посмотрел на свои босые ноги.
— Ничего, ничего, меряй, — разрешил парень. — Я думаю, в самый раз будут.
Аверьян даже смутился. Кузьма тоже робел. Среди этого великолепия и чистоты он сильнее ощущал и свою рваную одежду, давно не мытое в бане тело. Усилием воли переборол немоту. Спросил:
— Сколько за них?
— Серебром шесть гривен, ассигнациями полтора рубля.
Аверьян уже красовался в чириках. Чирики стати добавили парню.
— Ну-ка, Афоня, а ты вот в эти сунь ногу.
— А эти десять гривен…
— Да ты что? — выкрикнул Кузьма. Они же, считай, в два раза меньше.
— Мал золотник, а кожа какая, — парень погладил по шелковистому носку, — угадываешь товар?!
Кузьма еще толком не знал, сколько монет в руку сунула ему Ульяна, но готов был закупить весь прилавок с паузком.
— А на женщину не найдется обуви? — раздухарился Кузьма.
— Пожалуйте, товар… — из-за прилавка парень выкладывал перед Кузьмой и ботинки, и сапожки, и туфли, и на высоком каблуке, и на среднем, и шнурок, и застежка, и пуговицы, как на гармонии, в два ряда…
Кузьма уже и не рад, что спросил. Он разжал кулак, и на прилавок жиденько звякнула мелочишка и упала скомканная трешка. Парень посчитал деньги и вопросительно поглядел на Кузьму. Кузьма перевел взгляд на Аверьяна — тот уже разулся, — потом на Афоню. Афоня ровно приклеился к балалайке.
— Берите, — парень снял с гвоздя балалайку. Добавил два окуневых крючка, катушку черных ниток и на сдачу иголку. С тем братья и вернулись на берег. На столе уже пыхтел самовар. Дымила горой рыба, в тарелках соления. Золомов по-хозяйски оглядывал Кузьминки, пашню.
— Ой, — всплеснула руками Ульяна, увидев в руках у Афони балалайку. А когда Кузьма выложил остальную покупку, вздохнула: — Эх, мужики, мужики, никак вас нельзя оставлять одних… Присаживайтесь к столу, — пригласила она гостя.
Золомов подхватил Ульяну под локоть и повел к столу.
— Без хозяйки и дом сирота… — Золомов усадил Ульяну и шепнул что-то подоспевшему парню.
Аверьян с Афоней забрались в старый балаган и рассматривали крючки. Парень принес бутылку наливки, конфет к чаю. Выпили по стаканчику, разговорились.
— Стекла я тебе дам, — пообещал Золомов, — отступлю от своих правил, а тебе дам. Вижу, деловой ты мужик. Другому и за деньги откажешь, а ты бери. — Золомов положил на широкое плечо Кузьме руку. — Ну, скажем так. Твоя кобыла?..
«Выглядел уже, вот лупоглазый», — Кузьма осторожно отодвинулся от Золомова.
— Кобыла не продается.
— А я разве сказал, что куплю? — прищурился Золомов и стал похож на татарина. — Я ведь по-свойски. Ну, скажем, жеребенок будет, на всякий случай… Или вот, — хлопнул он себя по колену. — Белка, соболь, лиса, или, скажем, на золотой ключ наткнулся. Тоже возьму и товара какого хошь дам за металл. Нет у меня — закажи, привезу. У деловых людей так.
— Это верно, — поразмыслив, согласился Кузьма, — насчет золота не знаю, а вот зверька тут дивно. Только как его взять? Несвычны мы по промыслу; пашня, дерево — другое дело.
— Жизнь надоумит, — рассудительно заметил Золомов, поднимаясь. — Ну, так что ж, отдохнем или погребем помаленьку? — Золомов вынул из жилета серебряные, со створкой, часы. — Время-то… и петуху впору на седало.
Ульяна поняла намек, но где же гостя на ночь положить? И опять же с людьми побыть охота, поговорить, послушать.
— Ну так, разлюбезная наша хозяюшка, спасибо за хлеб-соль…
— Вам спасибо, добрые люди, — поклонилась Ульяна. — Будете в этих местах, не проходите мимо — милости просим…
Золомов с удовольствием принял приглашение. Проводили его до берега. Стекло и гвозди уже лежали у воды. Гребцы взялись за весла. Золомов дружески похлопал Кузьму по спине и поднялся по сходням. Еще некоторое время Золомов постоял у борта с парнем, у которого Кузьма купил балалайку, и тот ушел, но тут же вернулся. В одной руке он держал ружье, в другой — сверток. Золомов взял ружье, сверток и легко сошел на берег.
— Это тебе, — подал он ружье Афоне, — бери, бери, охотником будешь.
Афоня поглядел на Кузьму — тот кивнул.
— А это патроны, — сунул Афоне Золомов сверток. Тот не ожидал, что они такие тяжелые, и выпустил сверток из рук. Ульяна подхватила его, поддержал и Золомов, головы их прикоснулись, и от душистых Ульяниных волос у Золомова легко, как от большой высоты, закружилась голова. Он тяжело поднялся по трапу. Гребцы дружно навалились на весла…
Отчалил от берега и скрылся за поворотом реки паузок, но Агаповы все еще стояли на берегу и вглядывались в быстротекущие воды Ангары. Ничто не напоминало о паузке. Разбередила душу короткая минута, кольнула под сердце, отозвалась тоской и надеждой на новые встречи. Ульяна не выкорила Кузьму за необдуманную покупку: чирики что одному возьми, что другому — завидно, балалайка — живая душа, всем обнова, всем подарок. Кузьма ласково взглянул на румяную Ульяну.
— Да ты у нас, мать, помолодела…
— Скажешь, Кузя, что я, старуха?
— Ничего старуха — Золомов чуть не ослеп на оба глаза, так пялился на тебя.
Ульяна расхохоталась:
— И взаправду, Кузя.
— А я что говорю.
Кузьма притянул к себе Ульяну.
— Кузя, ребята смотрят…
— Пусть видят. Не буками живем. Нет тут ничего худого. А ну-ка, Афоня, камаринского. «Ах ты, сукин сын — камаринский мужик, — заголил штаны, по улице бежит», — прихлопывая в ладоши, пошел Кузьма выписывать кренделя вокруг Ульяны.
Афоня робко стал подыгрывать.
— Да ты посмелее, повеселее, позабористее… Так, так, Афоня-а.
Пошла плясать,
Дома нечего кусать…
Сухари да корочки,
На ногах опорочки-и-и…
И Афоня схватил мелодию и пошел выводить, да так забористо, что и Ульяна не устояла.
Ухажер, ухажер,
Ухажерочка,
Повстречала Кузьму,
Хуже б Жорочку…
И пошла, и полетела над Ангарой, расправляя крылья, русская частушка. Эх, балалайка! Три струны, а как выговаривает, как?!
С тех пор прикипел Афоня к балалайке. Аверьян, тот больше тянется к ружью. Бывает, иной раз и балалайку возьмет. В его руках она деревенеет, тускло бренчит. А у Афони зальется, запоет птицей певчей. Аверьяну ружье хочется подержать, выстрелить…
— Убери, Кузя, ружье, — не выдержит Ульяна. — У меня кровь стынет, стрельнет еще, наделает беды…
Кузьма понимает братьев, сам был таким. Хорошее ружье, что говорить, тридцать второй калибр, и хоть рябчика, хоть белку дробью стреляй, и пулей годится на медведя, на лося. Одно Кузьму тревожит: не назвал купец цены. Подарок, так с какой стати? Не крючок рыболовный. За всю свою жизнь Кузьма за так пуговицы ни у кого не взял. Он уже не раз пожалел, что взял ружье у Золомова, а куда теперь денешься? Не выбрасывать. «Надо обучить ребят обращаться с оружием, — решает Кузьма, — пригодится».
— Вот что, братья, — втыкает Кузьма в бревно топор. — Идем на слепую протоку, опробуем эту штуку. — Он берет у Аверьяна ружье. — Как вы на это смотрите?
— Согласны, братка, — бойко отвечает Афоня.
Аверьян только кивнул, но по тому, как вспыхнули уши, Кузьма догадывается: попал в заветное.
— Докантуем бревна, вечерком и сбегаем.
Слово жару прибавило и топору. Афоня, как настоящий плотник, ведет строчку, отваливает щепу и все поглядывает на небо.
— Молитву читаешь, Афонь?..
— Ага, чтобы солнышко поскорее опустилось за гору…
— Да не томи ты их, Кузя, — просит Ульяна. — Ступайте постреляйте и рыбки половите, принесите на пирог.
— И правда, мужики, — спохватывается Кузьма, — вечер-то смотрите какой, как мед янтарный, хоть на кусок намазывай.
В такие минуты Афоня готов был умереть за старшего брата, так он ему был люб и дорог. Быстренько поднялись. Аверьян впереди нес ружье, Афоня за ним след в след шел, в кулаке у него зажато два патрона. Кузьма замыкал команду стрелков. Солнце уже золотило только самые отдаленные макушки гор, а в распадке легла студенистая свинцовая хмарь. В такое время вечера лес как бы вслушивается своим большим зеленым ухом, как побулькивают во мхах ручьи, как звенит паутина. Всплеск воды был подобен грому. Братья остановились. Сухо дребезжал камыш, да изредка с потягом чмокала жижа. Кузьма приложил палец к губам, притянул к себе головы братьев и тихонько шепнул:
— Обогните протоку, зайдите от леса, с тыла.
Братья, пригнувшись, скрылись в кустарнике. Афоня мелькнул утенком, вытянувшим шею. Кузьма постоял, послушал и не торопясь пошел следом за братьями. «Кто же это может ходить? Разве оленя гнус загнал? Кобыла, — стукнуло Кузьму, — не разберут, чего доброго, в камышах, пальнут». Кузьма хотел крикнуть, но только ускорил шаг. Обежал излучину, ступая по теплому разжиженному илу, и стал закрайком пробираться к протоке.
Камыш ржаво гудел над головой и затруднял слух. Кузьма было сунулся в гущу камыша, чтобы пересечь слепую часть протоки и выйти на бугры к братьям навстречу, но вовремя одумался — еще в него пальнут. Только собрался позвать ребят, как справа от него хлестнул выстрел. Кузьма затаился. Шаги стихли. «Неужто зверь?» Кузьма побежал, огибая слепую протоку. Когда он выскочил к ребятам, пахло еще порохом. Афоня стоял, зажав ладонями уши. Аверьян возился в камышах. Кузьма разглядел: за камышом, в кочках, уткнувшись рогами в осоку, лежал лось. Кузьма перевел дух.