— Верно, — изумился Верхотуров. — Метляки в глазах будто на мозги сетку накинули, у тебя так не бывает, Кузьма?
— Бывает, — согласился Кузьма, — вначале просветлеет, а опосля пелена откуда-то навернется…
— Вот, вот, — затвердил Верхотуров.
Пелагея убрала воз; вымыла руки, тогда уж обратилась к гостю. Вначале пересказала, как они живут, тогда уж в свою очередь спросила Кузьму, чей, и откуда, и что за нужда привела его в их дом. Кузьма коротко рассказал о себе.
— Варька! — окликнул из-под навеса Верхотуров дочь.
— Иду, папаня, — живо отозвалась девушка.
— Тебя что ждать, — строжился Верхотуров.
— Да я тут, папаня, вот я…
— Поили дорогой карьку?
— Поили, папаня, два раза: раз на броду, другой в холодном ключе.
— То-то. Поди, всю дорогу сидели как две квашни.
— Да нет, папаня, я шла…
— Ладно, ступай, собирай на стол, вечерять время, а мы в баньку — попариться.
После бани переступил Кузьма порог избы и не узнал стол: ломится от закуски: и груздь, и рыжик, и рыба трех сортов, горшок сметаны.
Кузьма понравился Верхотуровым, особенно загорелась Пелагея побывать в Кузьминках, познакомиться с Ульяной, с братьями. Интерес вызвал Аверьян, да и Афоня не оставался без внимания: хозяйственные, обходительные, труженики.
— Парень-то, говоришь, Кузьма Федорович, один остался? — в который раз переспрашивает Пелагея, и в голосе тревога. — Не курит?
— Курить не курит — у нас это не заведено, — годов еще немного Афанасию, а так с понятием человек, хозяин.
— Чо и говорить. Оно ведь по нынешним временам: честь смолоду — платье сызнову… — уводит Пелагея разговор подальше. — Без молока-то, поди, замерли!
— Бьемся. Пока шибко маленьких нет. Рыба — Афанасий кормит, рыбак. Аверьян по плотницкой части — делов хватает. Афанасий с Ульяной и по домашности…
Пелагея со слов Кузьмы понимает: люди стоящие. Кузьма, видать, не хвастун, о себе ни слова, братьев тоже не расхваливает, сказал как бы только по делу, а сердцевину определил. Хорошо бы, Аверьян для Вари, Афоня — меньшей Тамаре. Ведь и хозяин, и по дому.
Пелагея и сама не замечает, как начинает расхваливать дочерей, не так чтобы взахлеб, как, скажем, на смотринах, нет. Но все лучшее припоминает о дочерях. У Кузьмы и у самого глаза есть. Варвара что с картинки — всем взяла. И Ульяне по нраву придется. Аверьян, наверное, и не мечтает о такой невесте, надо бы и младшенькую не упустить для Афони. Кузьма поймал себя на этой мысли и усовестился: Верхотуровы так душой просты, а он с дальним прицелом к ним.
Утром в дорогу Кузьму собирали всей семьей. Петуха ловил сам Верхотуров. Поднял на ноги все птичье войско, куры орали до хрипоты.
— Провалитесь вы пропадом, — ругался Верхотуров, а Кузьма боялся, как бы хозяин ненароком не задавил петуха.
По словам хозяина, петух был самый что ни на есть лучший, но и драчун тоже не дай бог. И выходило, что хозяева как бы избавлялись от надоедливой птицы. Петуха связали по ногам и крыльям и сунули головой в мешок, туда же Пелагея посадила молодку и корзину яичек дала Кузьме — на развод.
— Шаньгов, шаньгов положи, — хлопотал Верхотуров. — Гороховых стручков неси, Варька. Ты что как спутанная.
И шанег, и брюквы полмешка надавала Пелагея.
— Ну, так, — напутствовал Верхотуров Кузьму. — Если есть зерно, вези, мели. Сколько надо… Церковь я уже тебе объяснил. Еще чо?.. На промысел соберешься, давай в напарники, не обижу. Можешь Аверьяна вместо себя послать, как сын будет. Телку хошь сейчас, хошь потом забирай — считай, твоя.
— А что потом, без коровы како хозяйство. Пусть ведет, — бросила на ходу Пелагея, — веревку только найду. Опоросится Машка — свинку с боровком возьмут на разживу… Будете ехать в церковь, обязательно заезжайте, всех вези, переночуете, места…
— Хватит, — подсказывает Верхотуров. — Девки с парнями обнюхаются… тоже надо.
— Ну, папаня… — краснеет Варвара.
— А тебя не спрашивают, встреваешь. Распустили ухи…
— Яички не подави, — подала Кузьме в седло Пелагея корзинку. — Жаль, младшенькую не видели, Томку. Она у меня такая забавница…
— Все они из одного теста, — оттеснил Верхотуров жену. — Дак ты понял, какой дорогой ехать?.. А щенка я тебе сам выберу, только бы Дамка не подвела, ощенилась. Который уж год ялует. Вроде возьмется, отыграет свадьбу, все честь честью, смотришь — а брюхо опять пустое…
И когда Кузьма поворотил от ворот Арину, Верхотуров придержал повод.
— Может, и ты, Кузьма, навстречу пойдешь. Кобыла-то у тебя жереба, а? Неплохо бы разжиться жеребушкой, это я на всякий случай, если, скажем, надумаешь продавать, то имей в виду меня?
— Сговоримся, Иван, — пообещал Кузьма и тронул Арину, но телка уперлась, замотала головой.
Верхотуров было понужнул ее сзади.
— Не надо, — остановил Кузьма. — Сама пойдет, — и повел ее в поводу.
Арина косилась на телку и берегла брюхо: как бы нетель ненароком не пырнула ее. Кузьма перешел вброд речку, поднялся на угор и когда оглянулся, хозяев уже не было, только лайки сидели на хвостах перед воротами мордами в его сторону.
За дорогу Кузьма порядком помучился: ступ у телки мелкий — у кобылы шажистый, одна тянет вперед, другая — назад. Одно утешало: должна быть добрая корова. Телка крупная, масти красно-пегой. Таких коров раньше держали родители Кузьмы. Славились те коровы ведерными надоями. По всем приметам, у этой телки молочная жила неплохая: ребра хрушки́е, хвост длинный и на конце сурежистый — должно быть густое молоко. Радость Ульяне, ребятишкам — с молоком будут. И сошлись с Верхотуровым полюбовно, пусть не в этот раз от Арины, на следующий — жеребушку отдаст Кузьма Верхотурову. Вот только как эту телку назвать? А без имени как-то неловко, вроде как овца. И вправду, сколько Кузьма помнит, дома держали овец, а все они были безымянные. Почему? Разве овца не скотина? Кузьма тряхнул головой: «Вот ведь с похмелья и лезет всякая труха. А вот яички напрасно взял — няньчись теперь с имя. Живой ли петух, что-то перестал трепыхаться?» — Кузьма пощупал мешок, и петух отозвался, Арина взбрыкнула.
— Да не чуди ты, чо он с тобой сделает. Была бы еще веревка, можно было бы и петуха за седло привязать, — Кузьма представил, как петух вышагивает за телкой, засмеялся.
Вскоре подъехал он к лиственнице со сломанной верхушкой, пригляделся: действительно, чуть заметна тропа, о ней и говорил Верхотуров. Тут и сворот на Кузьминки.
Еще издали услышал он свою ворону, по голосу узнал — надрывается.
— Встречает, голубушка, а не признала. Где признаешь, такую красулю везу, — сказал Кузьма и обрадовался своей находке: чем не имя? — Так и Ульяне скажу — Красуля.
Припомнил, у них была Красуля, точно была, Кузьма тогда без штанов на прутике гонял.
Встречать Кузьму высыпала вся Кузьминка. Афоня так за покос успел добежать, Кузьма посадил его на Арину и подал корзинку с яйцами.
— Держи, братуха, высиживать будем, — облегченно вздохнул Кузьма.
— Яички, — поглядел Афоня, но тут Арина дернула, и он обеими руками прижал к груди корзину. Подъехали. Ульяна кинулась сразу к Красуле.
— Она пить, Кузя, хочет: слюна вожжой идет. Аверьян схватил ведро — и на речку. Кузьма развязал мешок.
— Черт ее бей, выходи, Тимофей, — и вытряхнул петуха и молодку.
Афоня вскрикнул от восторга.
— Не надо так, Афоня, изурочишь. — Кузьма распутал петуха, и он сразу захорохорился перед молодкой.
— Смотри, какой бравый, — восхитилась Ульяна. — Как же это ты, Кузя, сколько всего понавез — целое хозяйство, что там чародей такой — Верхотуров. В прошлый раз вьюк, и все за так?!
— Люди, мать, хорошие. Счас разуюсь, перескажу, тебя в гости звали.
— А меня? — Афоня все не может от петуха глаз отвести.
— И тебя, Афанасий. Как же, первым делом тебя пригласили, как узнали, что ты есть. Особенно Томка выспрашивала все…
— Ну-у!.. Девчонка?..
— Деваха… и не одна.
Кузьма подождал, пока Аверьян поставил Красуле ведро.
— Такую кралю высмотрел Аверьяну, я те дам. Варвара Ивановна Верхотурова.
Аверьян от слов Кузьмы вспыхнул, но вида не подал, как бы и интереса не проявил, только пристально уставился на Красулю, а та утопила в ведре морду до глаз, и слышно было, как подсасывала губой воздух.
— Не жадничай, еще принесу, — потянул Аверьян за ведро.
Как только он отошел, Ульяна подсела к Кузьме.
— Так ты правду? Прошлый раз не сказывал.
Кузьма замялся.
— Ну, ладно, — поторопила его Ульяна. — Девушка-то как, приглядна лицом? Как по хозяйству управляет?
Кузьма засмеялся:
— Ты хуже Аверьяна, мать.
— Ну и чего тут такого. В семью ведь брать придется. Аверьян, думаешь, мимо пропустил? Видал, как у него мочки ушей вспыхнули? Парень уж… Если маленько и с изъяном Варвара, ты уж все равно подхвали. Ведь твое слово для братьев… ну, ты чего уставился, верно, Кузя, выбора тут нет, а ведь с человеком жить…
— Да не сумлевайся, мать, говорю, красавица. И все у них как надо, все ладом, и сваха тебе понравится…
— А ну-ка дыхни… Ты уж, Кузя, не по-людски. Аверьян поглядеть, познакомиться должен, да и я, чай, не чужак.
— Ну что ты, Уля. Это я только тебе говорю. Все вместе и поедем, и пусть молодые приглядятся.
Ульяна заулыбалась, помогла Кузьме стянуть сапоги, раскинула портянки на траве. А сапоги в сундук — до другого раза.
Кузьма шевелил блаженно припухшими натруженными пальцами и смотрел, как Афоня кормит петуха с молодкой. И воды поставил. Аверьян напоил телку, опрокинул ведро на кол и, не зная, что делать дальше, чесал у Красули за рогом. Телка жалась головой к Аверьяну, прикрыв выпуклые глаза длинными ресницами.
— Смотри, признала хозяина, — разбирая мешки, вьюки, бросила на ходу Ульяна.
Кузьму от вчерашней браги тянуло полежать. Управившись с вьюками, Ульяна скоро носилась от стола к столу, гремела тарелками, ложками. Выглянула на баньку и попросила Аверьяна занести пыхтевший самовар, тогда уж и крикнула Афоню, позвала Кузьму. Кузьма покряхтел, все еще любуясь то Афоней, то вороной, которая с явной ревностью приняла новых кузьминцев. Она то и дело взлетала, падала камнем с лиственницы и на бреющем полете черной тенью подрезала траву.