Тимофей, наклонив голову с золотым гребнем, издавал призывный клич, молодка присаживалась и прятала голову в траву. Тимофей, распустив хвост сизым веером, бил о землю сухой, как бамбуковая палка, ногой.
— Вот, волка́, ворону не узнал, это тебе не коршун и не сокол. С теми глаз да глаз надо — чуть зазевался, и унесут молодку. Но опять же, видать, ты, Тимофей, не из робкого десятка. Это хорошо… — Кузьма поднялся, глянул за баню и увидел, как телка направилась по дороге, которой они вернулись от Верхотурова.
— Афоня, заверни-ка нашу корову. Ишь настропалилась.
Афоня пустился догонять Красулю, а Кузьма вернулся к столу.
Стол был накрыт по-праздничному. Ульяна в лучшем платье. Аверьян сидел в чистой, хотя и с латками на локтях, рубахе и не знал, куда деть свои большие руки. Кузьма ополоснул руки и тоже сел рядом с Аверьяном с торца стола. Слева оставалось место для Афони, Ульяна — напротив Кузьмы, около самовара, тут ей было ближе подать, сбегать.
— Братка, я Красулю подогнал, — сунул голову в дверь Афоня.
— Ну и хорошо. Садись за стол. Никуда она теперь не денется.
— Так ты, Кузьма, про церковь и не рассказал, — когда взялись за стручки гороха, напомнила Ульяна.
Кузьма рассказал и про церковь, она неподалеку от Верхотуровых. Он и не заметил, как Ульяна направила разговор на дочь Верхотурова. И Кузьма горячо и живо описал Варвару. Не забыл и косу золотистую. Ульяна незаметно взглянула на Аверьяна. Его всегда несколько сонное лицо озаряла такая неподдельная радость. Сидел напротив Ульяны красивый кареглазый парень — хоть сейчас жени. Ульяна забоялась, а то как сорвется, кто другой раньше сосватает. Аверьян изведется. Надо Кузе сказать, чтобы не тянул.
В ветреный снежный февраль Арина ожеребилась, Кузьма стоял около чалого с белой отметиной на лбу жеребчика и не мог сообразить — откуда эта отметина? У жеребца не было — он хорошо помнил. У Арины только яблоки. Наверное, от предков взял. Последнее время Кузьма недосыпал, все доглядывал за кобылой. Слушал по ночам шорохи из конюшни и, стоило Арине переступить ногами, бежал к ней.
Ну ладно, все хорошо обошлось. Теперь есть наследнику конь, есть, Кузьма обет дал: если родится сын, первая жеребушка от Арины ему. Верхотуров согласен подождать.
Месяц назад Ульяна родила сына. Вот где всего было. Теперь уж Кузьма и не знает, кто из них рожал. Но зато парень, как лиственничный комель, тяжелый, сразу ногами пинаться.
А теперь вот у Арины жеребенок, Арина шумно обнюхивает Кузьму. Стены матово отсвечивают куржаком. Жеребенок тянет к Кузьме теплую, словно мякиш, норку, тыкает Кузьму в руку. Кузьма подхватил его под живот, накинул полушубок, жеребчик всхрапнул и ударил передней.
— Ах ты! — не удержался Кузьма. Он подхватил вместе с шубой жеребенка и понес его в баню.
Кузьма только наклонился, ища, куда бы жеребчика положить, открылась дверь, и колыхнулось пламя жировика на каменке: на пороге Ульяна с охапкой сена.
— Погоди, Кузя, подостлать… — проворно раструсила сено, взбила.
Снова колыхнулось пламя. Кузьма оглянулся. На пороге братья в исподнем отбеливают. Аверьян — сразу помогать Кузьме выправлять ноги жеребенку. У Афони боязливый восторг в глазах. Он присаживается на корточки.
— По-оглажу?.. Братка?..
— Погладь, да бегите в дом.
Ульяна только сейчас замечает у Афони чирки на босу ногу, голые ноги торчат. Она срывает с головы платок и укутывает Афоню.
— Вот, спростынешь, не хватало нам еще хвори…
— Идите, идите, мужики. Досматривайте сны, и я за вами вслед. И ты, Уля, шла бы, обсохнет, снесу его и приду…
Как только Ульяна почувствовала силу в ногах, сразу же насела на Кузьму.
— Нельзя, Кузя. Грех некрещеному…
Кузьма отговаривал Ульяну, просил переждать, пока холода схлынут.
— Простудим мальца.
— А что нам мороз. Ты только погляди, Кузя, — Ульяна разворачивала пеленки, и мальчик яростно сучил ножонками. — Какой парень. — Орлицей парила Уля над зыбкой.
— Мужик что надо, это верно, — раздувал ус Кузьма. Он смотрел на сына, и першило в горле. Кузьма стеснялся непрошеного волнения.
— Кузя, поедем, а? Всей семьей, причастие примем. Да и к Верхотуровым заедем. Обещал ведь. Девок посмотрим.
— Ладно, Уля. Александру тоже надо приглядеть. Верно я говорю, сынок?
— Скажешь, Кузя, Христос с тобой…
— А чо! У турков — так. Спросишь у Верхотурова.
Сборы были недолгими и радостными — всем хотелось на люди. Ульяну с сыном Кузьма укутал в тулуп, подоткнул полы, чтобы не поддувало. Ульяну посадил, а больше сесть некуда.
— Ну, мать, ты как купчиха — кошева не вмещает.
Кузьма призадумался: Аверьяна на облучок, а куда Афоню?
— Ах ты, — спохватился Кузьма, — а хозяйство! Не подумали — сели, полетели.
— Может, Афоня подомовничает, — подсказала Ульяна.
Афоня сник.
— Правда, Афанасий, — поддержал Ульяну Кузьма. — Да и петуха дорогой отморозишь, отпадет, штаны-то на тебе ветром подбиты. — Он пригляделся к одежонке брата. — Новую справим, тогда и поедешь.
— В другой раз поедешь — не переживай, — голос у Ульяны ласковый, просительный. — Дом ведь не бросишь…
— Согласен, подомовничаю, — надтреснувшим голосом сказал Афоня. — Поезжайте.
— Ну, вот и ладно, только с огнем, Афанасий…
— Что я, маленький?
Аверьян подтянул подпруги, и кобыла приободрилась, запросила повод.
— Ну, с богом. — Ульяна притянула к себе Афоню и поцеловала.
Арина стронула кошеву и пошла легко, играючи, словно пену, сбивая неглубокий снег. Аверьян ее придерживал, чтобы попривык жеребчик Игренька. Игренька поставил кудрявый хвост веником, тонкими, длинными, как спицы, ногами тыкался на обочину, забегал вперед матери и останавливался, всхрапывая, не зная, куда лететь дальше.
— Ах ты, — восхищался Аверьян и объезжал стороной жеребчика.
Арина вытянула кошеву на зимник и добавила ходу. Дорога шла узкой прорезью в лесу. Навстречу выбегали искрящиеся снегом деревья. В лесу было тихо, и, если бы не путаные цепочки звериных следов, можно было бы подумать, что все здесь вымерло много лет назад.
Жеребенок попривык, взял за кошевой ход, да так пробежкой за ней и шел. Закуржавленный до самых ресниц, он из чалого стал сивым, как одуванчик.
В затяжных подъемах Кузьма с Аверьяном тоже грели ноги пробежкой, Кузьма все беспокоился, не замерзла ли Уля, не зашлись ли у нее ноги, и все подтыкал и подправлял тулуп. Перевалили второй хребет, и сразу за лесом показались прямые веревки дыма. Аверьян отдал кобыле вожжи.
Первыми встречать на подворье выбежали лайки, а за ними вся семья Верхотуровых.
— Ах ты, ешкина мать, гость-то какой, — суетился Верхотуров. — Не заморозил?..
Пока Ульяна выпрастывалась из кошевы, девчонки утащили малыша в избу, за ними прошли и Ульяна с Кузьмой. Аверьян все оглаживал кобыле морду, размораживал рукой на норке сосули. Жеребенок, поставив циркуль ног, долбил мать. Слышались из избы радостные возгласы, смех. Слов было не разобрать. Но ясно, что в доме праздник. Аверьян удивлялся: как родных встретили, целуются, радуются.
— Да ты не дрейфь, — подтолкнул Аверьяна Верхотуров. — Ступай в дом. Если хочешь в сортир, вон за сенки…
Верхотуров был без шапки, в одной накидке. «И как дюжит», — поежился Аверьян. Пока он бегал за сарай, Верхотуров затворил ворота и только взялся за супонь распрягать Арину, та клацнула зубами.
— Да ты что, сдурела… по зубам хошь?
— Дядя Иван, она такая, передней тесанет…
— Ах ты молодец, — засмеялся Верхотуров.
Аверьян снял с Арины хомут, обмел ее голичком, набросил тулуп.
«Любит парень животину — значит, хороший человек», — определил хозяин. Жеребчик, насосавшись, носился по ограде, взбрыкивая, поставив морковкой хвост.
— Да веди ее в стойло от ветру, — едва оторвав взгляд от жеребчика, крикнул Верхотуров. Он подождал, пока Аверьян отведет кобылу (жеребчик пошел за нею), открыл дверь и пропустил парня вперед.
Аверьян переступил порог, снял шапку, перекрестился и тогда уж стянул с плеч полушубок, повесил на гвоздь. Вроде он и не смотрел по сторонам, а Варвару сразу приметил. Не только приметил, но и ненароком коснулся косы, когда она несла воду к рукомойнику, и сразу стало сладко и тревожно.
— Проходи, Аверьян, так, кажется, зовут. Вот сюда, поближе к печке, грейся, — пригласила хозяйка, а сама споро хлопотала у стола.
— Такой парень да замерз. Ты, Аверьян, не к печке жмись, а вот сюда, к молодежи, — подталкивал Верхотуров к кровати Аверьяна. — Варя, Тома! Да не упадет Александр. Вот, господи, живая кукла… Оставьте его на кровати и матери помогите.
— Давайте я помогу, — напрашивалась Ульяна.
— Да что ты, милая. Отдыхай, обогревайся с дороги. Крестить, значит? Это очень даже правильно, нехристем-то как жить? Александр, значит. А чо, хорошее имя, — приостановилась Пелагея с груздями. — И выговаривать несложно. Первенец, дай-то бог… Отгуляем, поедем и мы с вами к батюшке, окрестим. Нас возьмешь в восприемники от купели.
— А вот и крестная, — показала Ульяна на Тамару глазами.
— И правильно, ребятишек любит…
Пелагея поставила тарелку с груздями на стол.
— Мойте руки. На скорую руку перекусим чем бог послал, а к ужину пельменей нагнем.
Пелагея говорит, носит еду, а нет-нет да и бросит взгляд на Аверьяна. А Ульяна дочек ее без внимания не оставляет. Кузьма ни малейшей капельки не прибавил, наоборот, чего-то недосказал. Не только коса — редко такую встретишь, но и губы красивые, и зубы, а улыбка… И скромна. Одним словом, невеста под стать Аверьяну. Хорошая пара будет. И ворохнулась в душе Ульяны грусть. Свое-то не так зачиналось. Уходом.
В чулане Пелагея не утерпела и, пока держала крышку от погреба, а Верхотуров доставал сало, поделилась с мужем впечатлением:
— Вань, парень-то видный у Кузьмы Федоровича, рослый, чернобровый. И видать, неизбалованный.
— Еще чо? — опешил Верхотуров. — Кому баловать? Балованные-то знаешь где?..