Верхотуров подал жене шмат посоленного с чесноком сала, вылез из погреба, охлопал штаны. Пелагея все еще стояла, ожидая, что еще скажет Иван.
— Поглядим, увидим. Варвару тоже из десятка не выбросишь.
Пелагея как будто ждала этих слов и потянула передник к глазам.
— Жалко все одно, дочь ведь…
— Ну, а чо реветь, никто ее еще не берет… Что прежде времени-то.
— Да я так…
— Промокни глаз да иди…
Стол все полнился, хозяева все носили и носили.
— Ну вот и собрала маленько, — подгорячая в рукомойнике из чугуна, Пелагея по-хозяйски взглядывала на стол. — Ой, — спохватилась она. — У меня где-то был фамильный на заварку чай. — Пелагея загремела сундуком.
Аверьян помыл под умывальником руки. Рушник подала Варвара.
— Кто же это таким затейливым крестом вышил? — не пропустила Ульяна.
— Да Варвара — моя рукодельница, — подоспела Пелагея. — Я тебе, Уля, потом покажу, — притушила она голос, обнимая Ульяну за плечи, — как она приданое обшила.
Верхотуров топором на доске строгал крепкую как камень плитку чая. Варвара помогала складывать в запарник.
— Ты бы, Варя, ленту алую вплела. В прошлый раз из Иркутска привез, — негромко сказал отец.
— Хорошо, папаня, сейчас вплету.
Ульяне понравилось, что Варя отцу не перечит.
За стол садили наперво гостей, но так уж получилось, что Варя угодила рядом с Аверьяном.
— Загляденье пара! — не утерпел Верхотуров.
Варя взглянула на Аверьяна и обожглась о его взгляд, а у него стол поплыл. Уля увидела, выручила — подала Аверьяну хлеб. И все помаленьку за столом освоились, пришел в себя и Аверьян. Он даже поухаживал за Варей — достал груздь, опять же Ульяна поспособствовала. Пелагея угощала, Верхотуров обносил стол брагой. Тамара ткнула раз-два вилкой, выпросилась из-за стола и шмыгнула к кровати нянчить Александра. Варвара от выпивки отказалась. Аверьян, хотя ему хотелось попробовать браги, поддержал Варю.
— Пусть, нам больше будет, — согласился Верхотуров, — правильно говорю?
— Правильно! — поддержала Пелагея. — Да и интересно ли им с нами.
— Пусть улепетывают, — разрешил Верхотуров. — Варвара, покажи Аверьяну комнаты.
Аверьян проворно встал и пошел за Варей.
— «Эхма-эхма, в этом месте сулема, в этом месте сулема, я по ней схожу с ума…»
С подковыркой на носок пошел Верхотуров по избе — только половицы постанывали.
— «Как притопну ногой, топну ноженькой… У милашки я один, и тот хорошенький-и-й…»
«Разве тут усидишь. Ах ты батюшки, ботинки не взяла», — пожалела Ульяна. Она и не помнит, а может быть, и вовсе никогда у нее не было такого веселья. Хоть и в валенках, и брагу не пила, так только пригубила, а все равно выходила на круг. И пели и плясали до тех пор, пока петух не прокричал.
— Не-е, мы, Ульяна, — ласково бубнил Верхотуров, — будем гулять до тех пор, едри ее в карусель, пока бочка не станет кланяться… А потом проспимся и все поедем. Батюшка спиртного духа не жалует.
— А я бочку другую завела… — приплясывала Пелагея. — «И… И зять на теще капусту возил… молоду жену в пристяжке водил…»
Через два дня поехали в церковь, и Александра окрестили, и обвенчались Ульяна с Кузьмой. На обратном пути снова у Верхотуровых вторую бочку осилили. Но уже рвались домой. Уля переживала за Афоню: один ведь, на неделю укатили, и все хозяйство на нем.
— Афанасий — мужик добрый растет. Хозяин, — успокаивал Кузьма Улю.
Верхотуровы взяли слово с Кузьмы, что в следующий раз он и Афанасия привезет.
— Теперь уж вы к нам, милости просим, — Кузьма звал настойчиво.
На том и порешили…
Кошева ныряла и выныривала, а Афоня все глядел вслед. Вот уже Арина стала точкой, а он глядел. Потом залез на чердак, но Арина скрылась за лесом. И стало Афоне тоскливо, даже жутко. Сразу опустел дом, осиротел, и стало горько, как будто Уля ушла из дому насовсем. Даже защипало глаза.
Афоня походил по дому, шаги гулко отзывались, и словно не ты идешь. Поглядел в окно, увидел Красулю и обрадовался — живая душа, ему стало легче — не один. Он вспомнил, сколько надо сыпать пригоршней отрубей в пойло. Появилась забота. Афоня оделся и взял ведра. На крыльце его встретил петух.
— Ты откуда же? — удивился Афоня, он вроде бы его не выпускал. — А где же твоя курица? — спросил он петуха.
Но петух, поднимая свои длинные, как жерди, ноги, косил на Афоню золотой глаз.
— Кормили тебя, однако, — повспоминал Афоня. — Ну, раз просишь — дам. Только не пустомель, успеется, вот обряжусь — и вас накормлю, — подражая Ульяне, пообещал петуху Афоня.
Красуля, когда Афоня проходил мимо с ведрами, тяжело вздохнула.
— И не вздыхай глубоко, не отдадим далеко, — и Красуле ответил Афоня.
Воткнул за опояску топор и пошел на речку. Река ослепительно блестела заснеженными торосами, и тропу за ночь перемело острыми горбатыми надувами. Прорубь тоже затянуло, и найти ее можно было по кучке льда да воткнутой в снег деревянной лопате.
Афоня не догадался вчера загородку поставить с ветреной стороны. А было ли время со сборами? Добуду воды, нарублю тальнику, обнесу частоколом — не будет заметать.
Афоня разгреб лопатой снег, под снегом не очень промороженная прорубь. Афоня очистил закраек проруби, буртик, — специально, чтобы не оскользнула кобыла в прорубь, а то и ногу может поломать, — за этим строго следят Агаповы. Как стали холода, Красулю на речку не гоняют — пойлом поят. Арина пойло не пьет, она даже из ведра не любит пить — нюхает, нюхает, да еще и всхрапнет — не нравится, чем пахнет. А ничем и не пахнет, — Уля ведра драит золой. Но Арина куражливая. Она любит воду из речки, проточную. Мысли об Арине согревают душу Афоне, и он уже не один. А то и на ручей идет копытить — вроде там вода слаще. Арину на водопой не надо водить, она сама ходит, да еще другой раз вздумает, как Кузьма говорит, «молодость вспомнить», кренделя выписывать, взлягивать. И пойдет колесить по реке, с реки на покос — только облако снега. Как вихрь кружит по полю. Тогда Аверьян или Афоня к проруби бегут, не дают разогретой кобыле с жару пить — пусть маленько обойдется, остынет — воды в Ангаре хватит.
Афоня вспоминает Арину. За мыслями незаметно и прорубь подчистил, и закраек обновил. Зачерпнул воды да льдинок накидал в ведро, чтобы не плескалось. Поднялся с речки на берег и словно заново дом увидел. Светлый стоит. Радостный, как большой скворечник, и окна отсвечивают — смеются, и обналичка, вязь с боков — Аверьяна работа. Карниз Кузьма вытачивал. Афоня нижние сердечки помогал выбирать стамеской — хорошо отсюда смотрится. Дом как будто в дорогом платке. А ворота створчатые. Заплот, как кушаком, опоясал двор.
— Ну, чисто как в сказке, что Уля сказывает, — выдохнул Афоня. Ему нравится с собой разговаривать.
Но время тянулось, нет-нет да и поглядит он на дорогу. Уж сколько времени, как уехали, а солнце все еще висит над горой: не день, а год. Афоня уже и петуха с курицей накормил. Красуле сена задал. Натеребить его надо из зарода на огороде, потом напоить — два ведра: в первое ведро горсть отрубей, во второе — пригоршни отсеву на верхосытку. Пойло не горячее, прежде чем вынести и дать Красуле, Афоня окунет палец, веселкой помешает, еще палец в пойло — если терпит, пусть еще постоит, пока Афоня дров из-под сарая наносит. На растопку два беремя сушняка, на жар — четыре березы. Русскую печь тоже протопить надо, но это потом, вначале Красулю напоить, стойку вычистить, ограду подмести, потом и самовар поставить, каши с калачом поесть, тогда уже дрова колоть.
А день все не кончается, уж который раз Афоня за ворота выходит, глядит на дорогу. Белым-бело. И лес черный с белым стоит, пригорюнился. Нет, ему нельзя, как лесу, стоять — до весны веток не поднимешь. Надо печь топить. «Интересно, Уля думает обо мне? Наверно, тоже скучает», — решает Афоня и, чтобы в груди не скулило, идет в дом. Если приедут — услышу, выбегу. Главное — знает Афоня, как печь топить, и сколько дров надо, и как не пропустить время — закрыть трубу. Но и рано, пока в печи синий дым витает, нельзя заслонку задвигать — угоришь. Если одна головешка осталась, лучше ее на лопату — ив снег, а то все тепло вытянет.
Угли он пригреб в сторону кучкой, пеплом присыпал, прихлопал клюкой: не светятся. Тогда заслонку задвинул, ощупал печь, поглядел, а окно уже синевой взялось, за печкой провал, не видно даже сеть на гвозде. Афоня ухо вострит, тишина, только изба потрескивает, пощелкивает — это холод с теплом спорит.
Пока еще не совсем стемнело, Афоня подметает пол, сгребает в совок угольки, что нападали из печки, и в кадушечку их. Афоня понимает, что с огнем нельзя как попало. Он и когда топит, от печки не отходит: выстрелит уголек, может загореться пол. Старается Афоня делать все, как Кузьма и Ульяна. Приедут, порадуются порядку. Он русскую печь протопил, чугунок выскреб, вымыл теплой водой. Кружку крупы, воды, соли в чугунок — и в загнетку, горячей золой присыпал — наутро каша. Ягоды в погребе: бруснику, смородину на диком льду Афоня не хочет. Орехи — эти всегда «зараза». Орехи в чулане какие хочешь — жареные и в шишках есть.
Афоня садится за стол перед ситом с орехами, как при Уле. Когда все за столом дружно щелкают, тогда охота, а одному никак не идет и орех. Уже на ночь, Афоня по хозяйству обряжается. Курей он уже накормил, на насест забрались — дрыхнут. Петух спросонок еще бормочет, за день не надрал горло. А Красуле свежего сена надо задать, попоить вначале, тоже тоскует Красуля об Ульяне — меньше пьет, помочит губы и стоит вздыхает…
От Ульяны шел дюжий сибирский мужик. За юбкой Ульяны бегал на прытких ножках старший, Александр, на руках крутил головенкой живчик Алешка. А Ульяна с нетерпением ждала дочь — няньку и подсобницу по хозяйству.
За четыре года у Кузьмы запрягалось два коня, доилось две коровы. Одного жеребчика он растил для Верхотурова, другого определил Афоне. Хозяйство росло. Нетель от Верхотурова, как и предполагал Кузьма, оказалась доброй коровой-ведерницей и приносила по теленку в год. А в год, когда Красуля принесла двух телочек, Ульяна родила дочку, Арина кобылку и в довершение всех радостей Верхотуров сдался, высватали Варвару.