Не случайно и Золомов, когда обменивает товар, масло наравне с золотом ценит, а агаповской выделки и выше ставил не раз. Отстоя в кузьминском масле не бывает, налей в четверть — сколько ни стоит, все как янтарь, снизу доверху играет золотыми солнечными зайчиками. Год будет стоять, два — не прогоркнет, сладкое и душистое. Вся тайга в нем. Прежде чем засыпать в масловыжималку, каждое зернышко надо руками перебрать, а то и на два раза, чтобы прогорклое не попало. У Кузьмы на этот счет порядок. Ульяна за всеми присмотрит. За столом тоже места всем хватает, нет лишних ртов. Хоть еще дюжину нарожай. Ульяна и не думает останавливаться. Она и Кузьме говорит: «Я только во вкус вошла».
Своим ростком пошел в жизнь Аверьян. Поставили ему дом рядом с Кузьминым по правую руку, по левую — заложили в три бревна оклад Афанасию. Дома Кузьмы и Аверьяна стоят один к другому, плечом чувствуют друг друга. Кузьма никого не обидел, всем поровну — на вырост, с учетом на будущее. Окнами дома к реке, дверями — к лесу. За дворами поля, покосы. Вот уже по пятому кругу земля одаривает Кузьминки хлебом.
Вошел в силу мужик что зерном, что гусем. Заглянешь в сусек — еще прошлогодняшнее зерно держится, посмотришь на берег — серым окатышем лежит у воды гусь, ступить некуда. А вот мельницы пока своей нету, к свату на мельницу зерно ездят молоть. Второй год братья топорами махают. В прошлом году кузьминцев постигла неудача: ручей весной разбросал всю запруду, повывернул из земли бревна, своротил сруб и унес в Ангару. Пришлось звать на помощь Верхотурова. Иван приехал, поглядел.
— Э-э, едрена-маха. Раз сила на силу, коса на камень — руби ряж.
Срубили ряж, забутили на три метра в землю сваи, на них и сруб под жернова поставили. И дно в ручье выстелили матами из осиновых прутьев, чтобы ни столбы, ни запруду не подмыло. Для лишней воды из плах слив сделали. Верхотуров настоял — поставили на сливе затвор в паз — регулировать сток.
Не только Верхотуров помогал ставить мельницу на Афонином ручье. К этому времени Кузьминки насчитывали пять дворов. Прибивался к Кузьминкам разный люд, но не всяк приживался. Плывут вниз по Ангаре или вверх за бечевой тянутся — поглядеть с воды на берег, на бугры — белогрудые веселые дома стоят, пригребутся к берегу, причалят. Раздолье-то какое! Кузьма, конечно, не против, земли в Кузьминках предостаточно. Бросай якорь, обживайся. Хоть сто дворов ставь. Другой раз поглядит Кузьма с горы на бугры — ни конца ни края, только синевой лес колышется до горизонта, а между елани серебрится трава, не ленись — возделывай.
Другой приткнется к Кузьминкам, надо землю пахать, дом ставить, а он с удочкой по берегу хвощется. Придет такой поселенец к Кузьме за солью, постоит на пороге.
— Взаймы нету, насовсем дам. — И соли, и хлеба даст, только отчаливай от берега с богом.
Человеку работящему, что с нуждой схлестнулся, Кузьма не даст упасть. Так было с Ильей Гордеевичем Пермяковым. На вид мужик угрюмый, как осенний дождь, под стать ему и баба его Фекла, слова клещами не выдерешь. Приткнулись с лодкой — сразу за шалаш, кто еще только в лес, а Фекла уже с полным ведром из лесу. Утром, до света, где пила поет? У Пермяковых. Пермяков раз всего и звал на помощь — матицу поднимать, а так все с Феклой.
— Она что у тебя, двужильная? — как-то спросила Илью Ульяна, забежав к ним с крынкой молока.
— Пошто, — ответила Фекла, — мне любо с Илюшей работать.
Ульяна только тут разглядела хорошенько, что красива и счастлива Фекла.
Человек, который сам не испытал нужды, наверное, не поймет другую душу до донышка, сытый — глухой к чужому горю. Еще русская пословица говорит: «Сытый голодного не разумеет».
В Кузьминках братством живут. Им сильны. Приветливый нрав, незлобивость и отзывчивость отличают их жителей. Достаток трудами своими не сделал их жадными, суетными. А как обозом пойдут, то сразу отличают кузьминских мужиков в обозе. И кони холеные, и сани сработаны братьями Агаповыми. Дуги резные, расписные. Мужики в шубах кушаками красными опоясаны. На торг везут зерно, рыбу, соление. Фирменный товар — ореховое масло. Кузьма масло мог и не возить: люди Золомова с руками на месте возьмут и цену дадут хорошую. Не в сбыте дело: заказано Кузьме — как гостинец везет масло в город.
Провожают Кузьминки своих на ярмарку, как на праздник. Высыплют из ворот ребятишки, бабы. Обоз вдоль улицы цветет, кони от нетерпения всхрапывают. А бабы все еще держат мужиков в калитках, все наказы. Кузьма с Аверьяном на шести подводах, не считая Арины. Афанасий за хозяина на дому остается. Кузьма, прежде чем за вожжи взяться, ребятишек перекрестит, каждого поцелует. Этим временем Афоня выведет под расписным седлом Арину, привяжет на потяг за последнюю подводу. Тогда Кузьма возьмет вожжи.
— Ну-у, милай, трогай! По-о-шли!..
Скрипнут гужи, пробежит перезвон шеркунцов-колокольчиков с краю на край Кузьминок, и запел полоз. Кузьма окопается в сено и все поглядывает на Арину, на бугры. И пока последняя подвода не сольется с кромкой берега, все будет стоять народ в Кузьминках, махать шапками и платками. Трудно идти Арине за гружеными санями своим размашистым шагом, то и дело срывается она и сечет мелким ступом ангарский лед. Кузьма и берет Арину, чтобы промять, да где в гору подпрячь, подсобить, вытянуть воз.
Смотрит, смотрит на Арину Кузьма, и вдруг в какой-то момент ему почудится, что кобыла шаг укорачивает, а то и запнется, и у Кузьмы сердце упадет… Неужто стареет, сдает его Арина? Сколько уж годов Арина одаривает Кузьму, радует и выручает. Вот уже и хозяйство у Кузьмы, и немалое, и ребятишки, и Ульяна, которую Кузьма по-прежнему любит, а может быть, больше, чем прежде. Кто и какой мерой может измерить глубину чувств?
А вот как бы он жил без Арины — Кузьма этого не может представить. Забусела кобыла, да еще как забусела. Себя только со стороны не видно. Поди, и сам не тот. Но Кузьма о себе не думал. Арину жалел, хотел, чтобы она жила долго и принесла еще Кузьме кобылку. Уж очень от нее славные жеребятки. Редко бывает так, чтобы и воз вез, и бегал хорошо. Ни у кого таких коней Кузьма не встречал, как у него. Бывало, и заспорят с мужиками — чья возьмет воз. Не подводила Кузьму Арина. То ударят по рукам — в беге. Лошади Кузьмы, не говоря об Арине, первые. И решает он года через два не нагружать ее — пусть вольно ходит, пасется, век свой доживает. Отборное зерно ест. «Сколько же, интересно, кони живут? — ударился в подсчет Кузьма. — Если в девятьсот пятом, в призыв на японскую, Арине было без малого три года, прибавить девять, выходит — двенадцать годов, еще не старая, — утешает себя Кузьма. — Вполне может ожеребиться. Жить и жить всем».
Все хорошо, счастливо у Кузьмы. Видишь, от благополучия, Ульяна шестым ходит. Как поп обвенчал, в Ульяну словно дрожжей влили. И ребятишки — все как налитки. Кузьма мысленно крестится — не сглазить бы. «Бог, ведь он в мыслях, в нас, — успокаивает себя Кузьма. — А там и внуки пойдут, сколько еще домов надо ставить?» И Кузьма уже видит, как один к другому встают дома, один добротнее другого, как по Кузьминкам текут стада, и Кузьминка уже не деревня — село, и все Агаповы, ну не все, а большинство в деда Кузьму… Кузьма радуется в душе.
— Ах ты, — спохватывается он, — не забыть бы в городе струну к балалайке, а то балалайке без струны как человеку без зубов.
Любил Кузьма потехи на праздниках, особенно масленицу — масленую неделю. Кузьма эту неделю с ребятней больше на реке пропадает. Облепят они крутой берег: Кузьма везет санки в гору, без шапки, без рукавиц, нараспашку грудь. Смотрит, смотрит в окно Ульяна, не вытерпит, прибежит.
— Ты, мать, не лезь. Я тебя потом покатаю, — пытается отстранить Кузьма Ульяну.
Но где там, хоть и живот выше носа, туда же. Спозаранку Кузьма поливает горку. Смех на всю деревню. Фекла бочком, бочком — и тоже в сани. Тогда уж Кузьма с Ульяны глаз не спускает, оберегает ее. А там скоро и лапта. И Кузьма не утерпит, ввяжется с ребятней. Ульяна другой раз скажет: «Что малый, что старый».
— Это я старый, — примется мять Ульяну Кузьма.
Все радостно. Уле больше всего нравилась тещина суббота. Кузьма смеялся: «Ну какая ты, Уля, теща?» — «Ничего, буду», — не смущалась Уля. И блины слетали со сковороды будто сами — тонкие, пахучие.
Летом пароход мимо не проходит. Кузьминцы и пристань добрую сделали, ряжи поставили, забутили камнем, сверху настил из толстых плах на деревянных шипах: при любом уровне воды подходи к Кузьминкам смело. И на мель не сядешь, и ног не замочишь — по настилу к самому порогу Кузьмы придешь. Нет-нет и исправник заглянет.
Еще в позапрошлом году пароход пристал к Кузьминкам. По сходням не торопясь сошел исправник Арефий Степанович Усов.
— Еще недавно голые бугры стояли, — то ли восхищался, то ли укорял кого-то Усов.
Пока он отдувался у самовара и Ульяна потчевала его разносолами, мужики снесли на пароход корзины вяленого ленка, закопченных осетров. Исправник надеялся, что у Кузьмы есть ореховое масло. Зимой он привозил гостинец Арефию Степановичу в город, но то было зимой. А сейчас исправник пил третий стакан и спрашивал об орехе. Кузьма достал четверть. Усов оживился и заторопился на пароход. На прощанье он покровительственно похлопал Кузьму по плечу, выражая таким образом начальственное доверие.
Кузьминские мужики с начальством жили в ладах, недоимок не имели и те ссуды, которые полагались им как переселенцам, с начальства не спрашивали. Просипели коротких три гудка, и Арефий Степанович по сходням взошел на пароход.
В этот сезон и не ждали Усова так рано, и не гадали. Еще издали белый пароход надсадно погудел, бросил якорь за косой, и тут же от борта отделилась шлюпка. Кузьме стало тревожно. В шлюпке стоял исправник. Баркас ткнулся в берег, но Усов выходить не стал.
— Кузьма Федорович, — сказал он потускневшим голосом, — война. Собери, кто может стоять под ружьем. На обратном пути подберу вас. Германец на Россию идет. — И отчалил от берега.