Кузьма присел на ступеньку крыльца. С какой стороны, с какой стати меня зорить? Кузьма припомнил: кажись, ходили слухи про всякие смуты. Кузьма не придавал им значения. Он и сейчас не представлял, как зорить мужика? На чем тогда будет стоять Россия? Да у кого поднимется рука на своего кормильца? Тут что-то не так. Это тому надо бояться, кто нахапал за счет другого. А тут все своими руками.
Кузьма обвел взглядом свое хозяйство, и хотя было темно, но он все равно видел и конюшню, и хлев, и стайки, и амбар, и загон, и даже мерещилась ему отбеленной трубой баня у ручья. И все своими мозолями. Афонька — малец, и тот топора из рук не выпускал.
Осипло продрал голос Тимофей. Заспал горло Тимофей, менять бы надо петуха, а жалко. Каждый куренок им взращен, обережен от хищника. «Мы, как чуть, так и менять», — озлился на себя Кузьма. И сколько старался взять в толк сказанное, не мог понять. Никому Кузьма не делал зла, никого не обидел, об Ульяне, ребятишках, братьях и говорить не приходится. И опять по малому кругу шла мысль Кузьмы. Пахал, воевал, опять пахал, воевал за царя и отечество — за землю свою кровь и пот лил. Кузьма встряхивал головой и злился на свата. «Сорока на хвосте принесла, сам не спит и другим не дает. Может, с браги его тюкнуло».
Кузьма встал, поглядел за ворота на дорогу. Светать начало, все было так, как всегда: мутнел лес, словно серебро в черни оживала пахота. Кузьма зашел во двор, заглянул в стайку. Красуля дохнула на него теплой мятой. Из хлева парным навозом обдало. В амбаре тоже было все по-хозяйски прибрано. Под дверями, это он и так знал, стояли мешки с отборным семенным зерном для посева. Прикинул запасы: на две зимы хватит муки — хлеб за хлеб заходит, — и овса, и зерна. Если не родит земля, не придется мыкаться. Цена подскочит на хлеб — добрый воз и продать будет не грех. Без деньги в хозяйстве тоже нельзя, невод бы надо новый купить, одежонку справить, ребятишки растут — женихи, невесты.
Кузьма спохватился и пошел на конюшню задать лошадям овса. Только скрипнула дверь, кони отозвались. Во время посевной Кузьма всегда держал своих на овсе. Какая еще трава в эту пору — нитки. Только Арина ходила сама по себе. Она была жереба, и Кузьма даже в посевную не запрягал ее. На конюшню она приходила овса похрупать. Кузьма насыпал по мере каждому.
В сенях загремела труба от самовара — поднялась Ульяна. Он пошел в дом.
— Ты чего, Кузя, такой сумрачный, полуночничаешь? — встретила его Ульяна. — Кто-то, кажись, ночью стучал? Или приснилось мне?..
— Приснилось, сват с ума сходит…
Ульяна то ли недослышала слов Кузьмы, то ли пропустила мимо ушей сказанное и, как всегда, принялась раздувать ичигом самовар.
Нагрянули в Кузьминки конники раньше, чем подсказывал Верхотуров. Ввалились в ограду, в избу вооруженные шашками и короткими кавалерийскими карабинами солдаты не солдаты и на казаков не похожи. И только когда вошел в папахе черный мужик и все перед ним расступились, Кузьма понял, что это и есть атаман. Кузьма встал.
— Садись, Агапов, — разрешил атаман Кузьме и сам сел на лавку. — Пойдешь ко мне в отряд? Послужим атаману Семенову?
— Я отвоевал свое, с бабами воевать?..
Дальше Кузьма смутно помнил, что происходило в его доме. Сновали солдаты, гремели дверями, тыкали Кузьме бумагой в нос, грузили телеги хлебом и всем, что попадало под руки. Запрягали его лошадей.
Кузьма очнулся, когда атаман спросил его о кобыле.
— Где? — переспросил Кузьма, уставившись на атамана мутными глазами.
— Я спрашиваю, где кобыла? — рявкнул атаман.
— А ты ее растил, кормил, поил, обихаживал? — словно сваи забивал Кузьма.
Атаман поначалу оробел.
— Да ты что, пьян, сволочь, — дыхнул на Кузьму перегаром атаман. — Нут-ко, протрезвите-ка это быдло, — отпихнул от себя Кузьму.
Кузьму выпороли. На прощанье атаман пообещал спалить дом, если не будет кобылы, а с Кузьмы спустить шкуру. Нагруженные награбленным обозы скоро скрылись в лесу, а в Кузьминках еще долго не затихали плач и крики враз обнищавших кузьминцев. Кузьму отливали водой, он не скоро пришел в себя. Вечером в его доме собрались бабы, старик Селиверстов, Аверьян с перебитой рукой, Афоня. Брат Селиверстова с сыновьями не захотел заходить в дом и все грозил кому-то топором.
— Что будем делать, мужики? Как дальше жить? — спросил Кузьма.
— Отдать кобылу. — Ульяна, давясь рыданием, ушла за печь.
— Обороняться надо, братка, — подал голос Аверьян, — куда мы безлошадные…
— Обороняться, — поддержали остальные.
— Я так костьми лягу, — выкрикнул из сеней брат Селиверстова.
— Ребятишек погубим, баб, — вздохнул Кузьма. — Одно, в орешник уходить надо, в кедрачи… Ружья у всех есть?
Ружья оказались даже у подростков.
— Тогда ты, Аверьян, — обратился Кузьма к брату, — засядь на конюшие, ты, Афоня, — на чердаке. У тебя глаз вострый. Смотри за дорогой, пока все соберутся. На телегу только немощных посадим и хлеб…
— Где он, хлеб-то, — заголосили бабы. — Все взяли под метелку. Велели к завтрему коров свести, приедут забирать.
— Ну, тогда берите что есть съестного. Кобыла все не поднимет. Кто может нести, пусть стропалит котомки.
У Кузьмы внутри как что-то треснуло, и, когда он говорил, голос его дрожал.
— Расходитесь все, скот погоним гуртом впереди.
Кузьма опустился на лавку и, когда все вышли, позвал Ульяну.
— Ты, мать, только не плачь. Этим делу не поможешь.
— Я разве плачу, ну, как они тебя, Кузя. Это же надо не иметь сердца…
— Зато шкура будет дубленая. Ветра бояться не будет.
— Да-а, — заревела в голос Ульяна. — Надо хоть рубаху отмочить да снять, да помазать ореховым маслом.
— Рубаху снимем потом, ее только тронь, она и не удержится. Ты ребятишек собирай — это главное…
— Ладно, я состирну кой-что в дорогу, — сквозь слезы сказала Ульяна и убежала в баню.
Кузьма проводил глазами Ульяну и пошел собираться. Надо было снять за печкой с вешалов сети да и заглянуть в сундук — остались ли патроны, — бердана стояла уже у косяка. Принес ружье — сам брал в городе. Только Кузьма взялся за патроны, как на чердаке раздался выстрел. Кузьма — к окну. Опять эти грабители. Передний, в папахе, — Кузьма узнал атамана — покачнулся и клюнулся в коня. «Ай да Афоня». Двое пытались подхватить атамана, но выстрелы и их уложили. Из всех дворов затрещали ружья.
Кузьма схватил бердану и сразу выбил одного, второго всадника — завязался бой. Услышав выстрелы, Ульяна с пеленкой в руках выскочила из бани. Что происходит — понять было невозможно: топот, пыль, ржание коней, выстрелы. В испуге она бросилась в баню, запнулась о порожек и, ударившись о дверную колоду, потеряла сознание. Сколько она так пролежала, сказать трудно. Очнулась, припала к окну. Возле бани по берегу металась Арина. Ульяна видела, как кобыла бросилась в воду и поплыла на остров, морковного цвета дорожка стелилась за ней. Но вот Арина судорожно вздернула головой, и накатившаяся ангарская волна накрыла ее. У Ульяны подкосились ноги. А когда она снова открыла глаза, багровый свет заливал баню. Трескалось в окне стекло. Ульяна, обезумев, выскочила на улицу. Кузьминки пылали. С последних домов кровавое пламя слизывало крыши. На земле убитые люди, мертвые лошади. Корчились, словно живые, догорающие заплоты. Нигде ни единой живой души, тошнотворно пахло жареным. Ульяна обессиленно брела, не чувствуя жара пламени.
В кустах послышался стон, дикой кошкой бросилась она туда. Весь в крови, с опаленными волосами, на земле корчился человек. Это был Кузьма. В одной руке он держал бердану, а в другой — балалайку. Ульяна притащила Кузьму в баню, нагрела воды, сбегала к слепой протоке, набрала на болоте корня маревы, нахватала подорожника, листьев одуванчика, сделала отвар, и, пока отмачивала на Кузьме одежду, обмывала его, он тихо стонал. Тело Кузьмы было похоже на отбивную. Из грудной навылет раны сочилась сукровица.
— Потерпи, потерпи маленько, ради бога, — уговаривала Ульяна Кузьму, промывая ему раны и перевязывая его пеленками. — Господи, за что ты нас покарал!.. За что?.. Зачем оставил нас на земле?
Прошли день, ночь, Кузьма в сознание не приходил. От Кузьминок осталась только обгоревшая и маячившая на буграх чугунным столбом Воронья лиственница. Ульяна слышала прерывистое дыхание Кузьмы. На вторую ночь на реке послышалось сипение парохода, всплеск весел под берегом. Ульяна прикрыла своим телом Кузьму, словно ожидая со спины смертельного удара. С воды кто-то окликнул кого-то.
Ульяна прикрыла снаружи дверь камнем и кустами пробралась к берегу. По воде, отбеливая, еще тащились редкие льдины.
— Есть кто живой? — повторил голос с воды. Луч фонаря порубил темноту и погас. Стало еще темнее.
Ульяна пригляделась — лодка.
— Так есть кто? — опять спросил тот же голос, и Ульяне показался голос знакомый. Она ответила и вышла к лодке. У лодки стоял Золомов. Он в темноте узнал Ульяну. Вместе с Ульяной и двумя мужиками Золомов прошел в баню, посмотрел Кузьму.
— Вряд ли Агапов выживет, — подвел он черту и потушил фонарь.
— Я останусь с ним, — поспешно сказала Ульяна, — если можно, оставьте спичек…
Золомов долго стоял в темноте не шелохнувшись, было так тихо и тревожно, словно кому-то сойти в могилу.
— Перенесите его на пароход, — тихо сказал Золомов и вышел из бани.
Ульяна шла сзади и поддерживала голову Кузьмы.
Пароход всю ночь шлепал плицами, не зажигая огней, днем крался то под одним, то под другим берегом. Два раза приходил доктор, слушал пульс и делал уколы. Один раз только Кузьма пришел в себя, и то ненадолго. Пароход втянулся в неширокий приток Ангары, задевая бортами ветки, пошлепал еще сколько-то и вошел в небольшую излучину, на берегу которой горой лежали бревна, и причалил к длинным, как мост, плотам.
Берег был безлюден, и Золомова встретил хромой молчаливый мужик. О чем они говорили с Золомовым — никто не знает. Только эти же мужики, что внесли на пароход Кузьму, после разговора с хромым снесли его с парохода. Золомов остановил Ульяну возле сходней.