— Чей бы бычок ни был, а телочка наша. Это хорошо, — пошутил Кузьма, — что в Афоню. Вот только подрастет, а ребенку без молока… — вздохнул Кузя.
— А ты знаешь, Кузя, — не удержалась Ульяна, — этот Жмыхов корову сулил, — не скрывала удивления Ульяна.
— Кому?
— Кому? Нам. Тебя премировать хочет.
— Как это премировать? — не понял Кузьма.
— За работу.
— Это что, потом высчитывать из зарплаты или как? Это как Иван Верхотуров когда-то подарил?
— Будем с молоком.
— Мне и ладно с табаком. Что он за такой губернатор, коров раздавать? За деньги — другое дело, а так не надо.
— А, — согласилась Ульяна. — Не курица — корова.
И Агаповы отказались от премии. И вскоре Ульяна пришла домой заплаканная.
— Кто тебя?!
— Голова трещит. — Первый раз Ульяна сказала Кузьме неправду.
Она вернулась из конторы, где обсуждали работу бригад. Кузьму даже не позвали. Когда Ульяна заступилась за него: «Пусть мужики скажут, как Агапов работает — ему бы на аэроплане быть, но пусть хоть — на коне…» — сплавщики поддержали Ульяну: «Ничего не скажешь, Агапов впереди нас». Жмыхов только скривился: «Агапов побрезговал нас — мы его…»
— Ты, мать, приляг, — взбил подушку Кузьма. — Давай рушник, намочу, — пошел он к умывальнику. — Да схожу в контору, я скоро вернусь. Там вроде собираться хотели, не слыхала?
— Как же, уже, — разревелась Ульяна и обсказала все Кузьме. — Не ходи, Кузя…
Чтобы не расстраивать Ульяну, Кузьма не пошел.
— Дери черт этого Жмыхова.
Но на следующий день на перекуре у реки Жмыхова окликнул.
— Ты что, гражданин хороший, какое недовольство имеешь к нашей работе?
Жмыхов хотел было на испуг взять Агапова:
— Людей подбиваешь, саботажем занимаешься, Агапов…
— Ты нам толком объясни все, — обвел Кузьма рукой товарищей, — вот мы тут жилами бревна берем. Окриком тут не взять. — И по тому, как заходили у Кузьмы желваки, Жмыхов понял, что намеками он не отделается. — И не юли, — предупредил Кузьма Жмыхова, — кривотолки нам ни к чему.
— Но мы еще к этому вопросу вернемся, — нашелся Жмыхов, — а сейчас работайте, да как следует, не посмотрю на знамя, спрошу как следует. Поглядим, у кого кривда, у кого правда, — пообещал Жмыхов и заспешил по откосу в контору.
— Не понять, Кузьма Федорович, такому Жмыхову мужицкую правду, — покачали головами сплавщики. — Зря ты с ним…
— Зря не зря, — согласился Кузьма, — жаль, честность рушат, оберегать ее как-то надо.
Прошли годы. В сплавную доходили вести о новом. Где-то там далеко по-другому закручивалась жизнь. Шумели, толковали разное, и Кузьма не мог составить определенного мнения, что произошло. Он и от Долотова Прохора слыхал, что царя скинут, и на фронте призывали к свержению самодержавия. Верхотуров говорил: революция — бедным воля, бедным — земля. Радовался Кузьма.
А бандиты порушили Кузьминки, кому сказать сейчас — Кузьма не знал. Кузьма тогда был далек от политики, так далек, что не представлял жизнь без царя. «А кто тогда Россией управлять станет, кто заступником народа будет?» — спрашивал он у Верхотурова. Тот говорил о Ленине, о земле, бедняках. «Мудрый хозяин Ленин», — думал Кузьма. На сплавной он примерял жизнь по Тимофееву, при нем работать можно. А все остальное — все беды и неурядицы — Кузьма относил за счет засухи.
— Без воды лес не возьмешь. Об чем говорить. Хлеб тоже не вырастишь без дождя.
Весна ничего хорошего не сулила. Снега зимой было мало, и тот ветром съело. Ледоход речка и вполовину не набрала. Пошуршала, пошуршала льдом вполсилы и на убыль пошла — спала. Вода пришла вместе со льдом, а бревна забили речушку вровень с берегами и остались на мели. Пока ждали в сплавной «Коммунара», «сигары» с низовьев начали обсыхать. Жаркой непроглядной хмарью заволакивало зеленые хребты гор солнце, белым неподвижным пятном висело над обмелевшей и притихшей до глухоты речкой.
Кузьма крепко держался за землю и, можно сказать, ею и кормился. Огород давал овощи. Чтобы спасти урожай, Кузьма с Ульяной ведрами носили с реки воду и поливали посевы и посадки. Лесоучасток хотя и приходил в упадок, но еще жили люди, кормились, хотя и несытно, пережидали время. Два последних года засуха губила и душила лесозаготовки. И без того скудный паек урезали до предела, а реки все мелели. Ульяна родила мальчика, а через два года — девочку.
Жмыхов неделями не появлялся на участке, а потом и совсем исчез. Рабочие уходили кто как мог. Округа вновь была объята заревом пожаров. Кузьма окопал свою усадьбу, вырубил поблизости деревья. Он с Сергеем целыми днями бродил с острогой по заводям и добывал рыбу. Кузьма ясно сознавал, что в зиму оставаться с мешком зерна, которое он соберет, нельзя. И податься некуда.
К осени на сплавной никого не осталось. Заколоченные крест-накрест бараки навевали безнадежность. Кузьма было наладил котомку и собрался по речке, где берегом, где и на плоту, выйти на Ангару и попытать счастья — найти жилое место, а потом вернуться за семьей на сплавную. Но, видно, судьба смиловалась и не суждена им была разлука. Вечером пришел с Ангары мужик и сказал, что он за ними. Кузьма не поверил и сходил на берег поглядеть: так и есть — долбленка, о которой говорил мужик. Ульяна собрала узел.
— Золомов послал за нами, — сказала она Кузьме.
Грузились в струг молчком.
— Узлы придется оставить, — отложил мужик в сторону подушки, одеяло. — И это, и это, — в стороне оказалась и посуда, жалко, а что поделаешь? — Зерно возьмем, удочки, балалайку, ребятишек. Ну, еще вот чугунок и кружку — отчерпывать воду. А то придется месить по берегу — всех не подымет…
Агаповы на долбленке уходили вниз по сплавной и долго еще оглядывались — на берегу отбелели узлы. Ульяна тихонько от мужиков плакала.
У Ангары было прохладнее и не так давил дым, но парохода не было. Берега лежали пустынные, тихие. Если бы не голубая вода, то Кузьма и Ангару бы не узнал. Она тоже порядком изменилась, и вверх и вниз виднелись рыжие отмели, а некоторые из них уже и тальником проросли. Сергей сразу же удочку — рыбачить. Вот уж воистину лесной человек — в свои семь лет он был взрослым человеком — добытчиком и речником. Знал, где рыба, где черемша, где ягоды и коренья.
— Мамань, ставь чугунку с водой. Счас уха будет. — Поплевав на крючок, Сергей забросил удочку.
Ульяна не успела и глазом моргнуть — хариус.
— А я что говорил?
Кузьма сидел с мешком на берегу и смотрел на воду и не видел реки. Жизнь проходила и протекала перед ним, как вода, и все он увидел, и все вспомнил до последних мелочей, казалось бы тогда незначительных, но теперь очень важных. Что же такое судьба? А вот она и есть — сама жизнь. И с японцем война была, и с германцем, и еле до Сибири дотащились, не будь Арины — неизвестно, как и что бы еще обернулось. Кузьминки казались сказкой. И вот в Кузьминках и довелось пережить такое, да еще суметь жить после этого.
И Кузьме его жизнь напомнила траву, что росла у них за воротами, когда он еще был мальчишкой. Наступишь на нее ненароком, а кто и колесом проедет, подломит, вдавит траву, а она опять поднимается, вначале как бы на колено встанет, потом в пояснице выпрямится, поглядел — она уже голову подняла, и опять ее колесом или волоком сомнут, и опять она поднимется… Вот и мы как та трава.
Кузьма обернулся. Ульяна у чугунка. За юбкой Машка, Сашка. Сережка от земли только голову приподнял — кормилец уже.
Молчаливый, крутой в плече мужик с цыганским обличьем, раскинувшись на песке, спал. Кузьма хотел его расспросить, в какой стороне Кузьминки, да махнул рукой, увидев над лесом дым. Вначале Кузьма подумал — пал перемещается, дым все подрастал, выпрямлялся и скоро пошел из воды на плес. Кузьма понял, что идет пароход.
Пароход шел вверх по воде, словно в ладошки шлепали плицы. Сергей запрыгал на песке и стал сматывать удочку:
— Не торопитесь, еще успеете. Садитесь хлебать. Буди, Кузя, провожатого.
— Взяла ли я ложки в этой сутолоке, — рылась в узелке Ульяна.
Пароход сбавил ход, и волна осела.
— Грузиться бы надо? — подсказал Кузьма.
Мужик спрятал за голенище ложку, но не двинулся с места, и по тому, как хлебал, соблюдая очередность, Кузьма отметил — служивый. Надо бы расспросить — может, фронтовик.
— Мне некуда спешить, я тутошний, — поднимаясь, сказал мужик и приставил к глазам ладонь. — Так и есть, на баркасе выходят.
И верно, от парохода отделилась с ореховую скорлупу лодка.
— Ближе-то нельзя подойти?
— Нельзя, — не отрываясь от воды глазами, сказал мужик. — Косу намыло, вот и не могут в сплавную попасть буксиры.
На баркас грузить и сгружать на пароход узлы помогали Кузьме два молоденьких матроса. Грузить-то… чугунок да ребятишки — главное богатство Ульяны. Кузьма взялся за мешок, хотел мужику отсыпать зерна, а того и след простыл.
— Давай, давай, батя, — торопил с кормы матрос. — Ого, никак зерно, — пощупывал он куль.
— Зерно, — подсаживая в лодку Ульяну, кивнул Кузьма.
— А у нас люди пухнут, мрут с голоду, — укоризненно сказал матрос, сваливая нос баркаса в реку.
Ссадили Кузьму из баркаса на корму парохода, в узком проходе между поленницами. Навстречу из трюма поднялся седой боцман, а может быть, и сам капитан. Нашивок на форменке не было, и Кузьма только догадывался по осанке.
— Кают нет, на палубах забито, так что придется, где придется, — речник развел руками, дескать, рад бы; и уже собрался уходить, но поглядел на Кузьму: — Ты мужик здоровый. Подсоби кочегарам, подавать будешь.
Кузьма спустился в трюм, а Ульяна хватилась Сергея, но его и след простыл. Не свалился бы за борт, наказание мое. Ульяна потыкалась, потыкалась, хотела пробраться на нос парохода, но ни просунуться, ни ступить: люди кругом. Вверх вела лесенка, Ульяна поднялась по ступенькам, высунула голову — капитанская рубка. Сергей стоял рядом с седым человеком. Хотела крикнуть, но передумала: раз не гонят — не мешает.
Сергей и сам не понимал, почему его матрос привел к капитану. Поначалу он немного оробел: капитан шибко уж сердитый, пригляделся — нет, глаза веселые. И Сергей сразу забыл все страхи. Вот это пароход, сколько механизмов, приборов. Вот эти похожи на часы со звоном, какие он видел на столе в конторе Жмыхова, только тут стрелок еще больше, и часы больше. Сергей потрогал холодное стекло, и капитан не заругал его. А только спросил: