— Сергеем зовут, значит?
Сергей покивал.
— Так чего же, Сережа, не расскажешь, как жил на сплавной.
К удивлению капитана, мальчик стал рассказывать о речке, как он ходил на стружке, какие брал водовороты. Про речку Сергей все знал — все перекаты, дороги, течения.
— Она только с виду свирепа, а так нет, не нарываться только на ломкое течение перед камнем, а то перевернет…
Сергею нравилось рассказывать капитану. Он так хорошо слушал. Сергею казалось, что он и отца и маманю знал еще раньше. Ему нравился капитан, нравилась река.
Столько воды Сергей еще не видел, и на пассажирском пароходе не плавал. К буксиру, когда тот приходил в сплавную, Сергей и на стружке подходил, и по бонам забирался, и знал капитана Дмитрия Дмитриевича, и даже в рубке у него бывал и показывал, как пройти в Юрьевку, на лесоделянку. В шесть лет Сергей знал речку. Это капитан буксира оценил, когда Сергей в прошлом году вывел буксир к устью сплавной. Дмитрий Дмитриевич не раз заикался Кузьме отдать мальца ему.
— Без рук оставишь, Митрич, — вздыхал Кузьма. — Мать не отдаст.
Может, капитан пассажирского парохода был знаком с Дмитрием Дмитриевичем. Этого Сергей не знал. Только когда сели на пароход, матрос привел его на палубу.
— Хочешь подержать руль? — спросил капитан.
Сергей мотнул головой.
— У тебя что, языка нет? — поинтересовался капитан.
Сергей показал язык.
— Ну вот, — посмеялся капитан. — Такой лопатой только мед грести.
В капитанской рубке Сергей простоял весь день. Ульяна переволновалась — голодный, посылала Сашку, тот вернулся, принес хлеба.
— Не идет Селешка, — доложил Сашка Ульяне. — Я тоже пойду.
Ульяна Сашку не отпустила, а стала кормить распаренным хлебом.
Пароход заночевал под большим обмелевшим перекатом. Капитан, зная хорошо реку, не рискнул в потемках брать падун. Только рассвело, Сергей уже стоял у рубки, переминаясь с ноги на ногу на влажной, холодной как лед палубе. Пассажирский отыграл склянки, и старший матрос с водомерным полосатым шестом-наметкой встал на нос, пароход полез на волну. Сергей прирос глазами к воде, а когда одолели буруны и стали выходить на стрелку, Сергей закричал:
— Дяденька, не туды правишь! Нос в реку вали.
Капитан послушался и вышел на водобой.
— Выправляй, дяденька, нос кверху, кверху, видишь, — тянул Сергей руку, — две воды сходятся. Там глыбко. Туды надо править…
В Усолье-Сибирском, перед Иркутском, пароход ссадил на берег пассажиров. И, не заходя в Иркутский порт, вошел в Байкал. Сергей не удержался от восторга: «Сколько воды!»
В Листвянке Кузьму пересадили на другой большой пароход — двухтрубный. Капитан, прощаясь с Сергеем за руку, снял с себя форменную фуражку и надел Сергею на большую, круглую, как арбуз, голову.
— Носи, быть тебе адмиралом!
Кузьма поделился с матросами зерном, отсыпал ведром и капитану, но капитан отказался.
— Храни вас господь… — поклонилась на прощанье капитану Ульяна.
Ни Ульяна, ни Кузьма не признали в капитане Золомова, до того ли им было.
Баргузин открылся Сергею высокой, тонкой, как мышиный хвост, трубой. Труба все росла, росла и выросла в дом, в целый поселок, в причал. Пароход тихо пристал к деревянному мосту, который одним концом держался за берег, а другой завис над водой. По шаткой лестнице Сергей вместе с отцом спустился. В одной руке Сергей держал мешок, в другой — сестренку. Мать с чугунком в руке сводила Сашку вниз по лесенке. Кроме Кузьмы, в Баргузине никто из пассажиров не сошел. Пароход, выбрасывая черный дым из обеих труб, пошел дальше и скоро исчез, оставив на воде только дым. С тоской и болью провожала Ульяна пароход и недоглядела, как ребятишки подсели к мешку и наелись зерна.
— Мать моя, — схватилась Ульяна за голову, — что я наделала.
Через несколько минут тощие детские животы начало пучить, вздувать. Ульяна бросалась то к одному, то к другому. Только бы не напились воды. Кто не мог бежать, того Ульяна катала, не обращая внимания на рев.
— Сережа, ты побегай, побегай, Сереженька. Саша! — металась обезумевшая Ульяна. Она то хватала дочку, мяла ей живот, та вопила на весь берег. Ульяна бросала дочь, бралась за Сашу, видя, как у того синеют губы, и катала его по земле, бледного, как кулек с мукой, — Сережа, а ты бегай, бегай, только к воде не подходи.
Кузьма часа через два вернулся из поселка и не узнал Ульяны. Глаза запали, скулы обтянуло. Поглядел он вокруг и сразу все понял: ребятишки еще всхлипывали, жались друг к другу.
— Я вас там смотрел, — нетвердо сказал Кузьма Ульяне, кивнув на поселок. — Холодно тут. Пошли все в поселок.
На Байкале было холодно. Сережа в капитанской фуражке, спадающей на глаза, с балалайкой в руке — впереди, за ним Ульяна: за юбкой Сашка, на руках Маша. Кузьма, сухой и длинный как шест, нес на плече остаток зерна. Под мышкой держал чугунок. Так они подошли к небольшому, приземистому, обнесенному забором дому. Сильно наносило рыбой. У крыльца большая пегая свинья грелась на солнце.
— Побудьте здесь, — сваливая на крыльцо мешок, сказал Кузьма.
— Я с тобой, папаня. У меня же во! — приподнял Сергей капитанку.
— Ну, это меняет дело, — серьезно сказал Кузьма и подтолкнул сына к двери.
— Рыбаков и подсобников не надо, — сказал директор завода. — А вот если инструмент держал в руках, возьмем. По дереву нужен мастер.
— Держал, — односложно ответил Кузьма.
— Вот что, малый, — приподнял директор на голове Сережи фуражку, — тебе особое поручение. Слетай-ка во-он в тот цех, — он подвел Сергея к окну и показал рукой, — спроси Горновского. Если там нету — найди. Погоди, фамилию запомнил?
Сергей назвал.
— Ну, лети.
Горновской оказался заместителем директора по хозяйственной части. Он, прежде чем принять Кузьму на работу, повел его в столярный цех. Цех был пустой, и в рамы без стекол завывал ветер. Горновской провел Кузьму через цех в пристройку. Там стоял верстак и скособоченная циркульная пила, а рядом валялась разобранная двуколка.
— Директор ходит пешком, — сказал Горновской, — а это безобразие. Тут один раскидал, а собрать… — Горновской попинал колесо, как будто оно было виновато, что директор ходит пешком. — Инструмент какой надо возьмешь у бондаря. Я скажу…
— Раньше у нас накормят, опосля работу спрашивают, — напомнил Кузьма.
— К-хе, — отдулся Горновской и внимательно поглядел на Кузьму, а спросил Сергея: — Есть хочешь?
Сергей помотал отрицательно головой, и фуражка накрыла его с глазами.
— Ладно, пойдем со мной, — и Горновской увел Сергея.
— Если что дадут, отнесешь матери, — уже вдогонку крикнул Кузьма.
Вечером, уже в потемках, Кузьма собрал двуколку. Он и сам подивился своей работе. Получилась легкая да складная, хоть на выставку. Горновской посмотрел и ушел. Появился с директором. Тот и не скрыл восхищения.
— Веди Агапова в барак. Поставь на довольствие, — распорядился директор.
Кузьма вышел за ворота, пооглянулся: на крыльце конторы, где он оставил с ребятишками Ульяну, теперь никого не было. Он сходил за один дом, за другой — нет Ульяны. Куда они подевались? Туда-сюда. Тревога стала брать. Не могла же она сквозь землю провалиться? Если бы кто увел в дом, наказала бы.
Кузьма дал круг и побежал на берег. Увидел костер, припустил, чуть было не потерял омуля и полбуханки хлеба, которые ему дал Горновской.
— Ты чо же это, мать, — едва отдышавшись, Кузьма было стал выговаривать, но Ульяна хлопотала у костра, в чугунке пыхтела каша.
Кузьме показалось, что уж высохла Ульяна за последнее время. Большие глаза на впалом лице стали еще больше и смотрели дико. Седая прядь волос, словно выгоревший флаг, билась на ветру. Мальчишки беззаботно пуляли камни — «ели блины». Увидев отца, они бросились ему навстречу. Ульяна, словно подрубленная, стала оседать, крениться и, не поддержи ее вовремя Кузьма, упала бы на камни. Потом она сидела на гальке, и слезы катились по щекам и падали в стираный-перестираный, штопаный-перештопаный передник. Сквозь рыдания Кузьма разобрал:
— А нас, Кузя, прогнали от конторы, как бездомных собак.
На берегу было холодно и тоскливо. Как Кузьма ни утешал Ульяну, ее душили рыдания. «Пусть поплачет, — решил Кузьма, — легче станет». Уже в потемках пришли снова к заводу. Встретил их Горновской.
— Пусть малец идет со мной. Я покажу, где жить будете.
Горновской с Сергеем ушли в поселок. А Кузьма сидел на крыльце и смотрел на Ульяну. Она уткнулась головой в колени, и плечи ее вздрагивали.
Кузьма почувствовал, что день работы отнял у него силы и он не в состоянии подняться и подойти к Ульяне. Когда Сергей вернулся, мать отливала водой отца. Он лежал с посиневшими губами на крыльце. Притихшие брат с сестренкой сидели на корточках около.
— Плохо с отцом, — сказала мать, сказала Сергею, как большому, вполне взрослому человеку.
Эта картина врезалась в память Сергею на всю жизнь. И через двадцать лет она колола его острой жалостью за отца и мать. Сергей не знал тогда, откуда и как берутся воспоминания. «Так уж устроен человек, — объяснял он Маше впоследствии. — Одни картины в памяти запечатлеваются целиком, другие как в тумане и ровно не с тобою, третьи — словно зеркало: падают и разбиваются на осколки. И каждый осколок высвечивает кусок или кусочек, и трудно, а порой и немыслимо собрать все эти кусочки и склеить в одну жизнь».
Сергей привел своих в пропахший рыбой барак. Влетел, распахнув настежь комнату.
— Вот здесь, мамань, будем жить…
Посреди комнаты кирпичная плита, под стеной — нары, под окном, впритык к подоконнику, широкий длинный, на крестообразных ножках, стол. Две лавки и в углу медный без крышки рукомойник.
— Можно жить, — осветил комнату спичкой и прижег огарок свечи Кузьма. — Хоромы.
Комната была довольно большая.
Кузьма положил на нары пожитки и сел на лавку, опустив на колени большие натруженные руки. Сергей повесил на вбитый в стену гвоздь балалайку.