— Все правильно, — сказал Горновской. — Человек брал ящики, принес накладную — рассчитался. Теперь все, что будете отпускать из цеха другим цехам, все надо отпускать по накладным. Понятно? Обживайтесь, не робейте только.
От Горновского Ульяна забежала к Кузьме.
— Не знаю, Кузя, что делать с рыбиной?
— Неси сюда. Съедим. Я давно хотел копченки. Можно было бы и ребятишкам унести, но выносить с завода — подсудное дело…
Неделя бежала за неделей. Ульяна пообвыкла. Цех приняла, как свой дом. Старалась, чтобы и в цехе был порядок. Поставили новые рамы, выхлопотала она стекла. Покрасили, побелили. Кузьма и верстаки отремонтировал. Курилку Ульяна с первых дней оборудовала — она боялась пожаров. К Октябрьским праздникам знамя из засолочного перенесли в тарный. Ульяне дали отрез ситца. Кузьма к этому времени и кровать сделал. Кровать отгородили ширмой из цветастого ситца. Ребята пока еще спали на нарах.
Собрание открыл директор. В президиум попал Агапов. Голосовали. За себя Кузьма руки не поднял. За других — поднимал, а за себя воздержался. Когда назвали фамилию директора, в зале захлопали. Кузьма видел, как и кому хлопали. Зал был длинный, немного покатом, полом вовнутрь: когда-то это была конюшня, и по окнам видно — продолговатые, под низким потолком.
В простенках висели — на красном белой краской — лозунги. Кузьма прочитал. В одном говорилось о процентах. На стенке над столом — портрет Ленина. Когда попросили президиум занять места, кто-то подтолкнул Кузьму, и он тоже встал. Одернул рубаху и не суетясь, степенно поднялся по приступкам на сцену, пригибаясь, обогнул стол и сел. Поглядел в зал и сразу на своем месте увидел Сергея. Больше ребятишек не было. Сергея не гнали, знали — вечером сыграет на балалайке. Многие после работы успели переодеться и сидели на лавках в чистом. Кузьма тоже был в свежей рубахе. Ульяна настояла: «На люди идем».
Директор выступил. Многих называл пофамильно, и Кузьма отмечал про себя — правильно говорит, знает свой народ. Он и Кузьму назвал и обстоятельно рассказал, почему назвал.
Кузьма глаз не опустил — пусть говорит, не позаугольно — на собрании, если что не так, каждый может встать и сказать, поправить, потому и Кузьме не совестно было глядеть людям в глаза.
Когда об Ульяне речь пошла, директор даже по бумажке зачитал приказ. Кузьма поглядел в зал, хотел найти Ульяну, но подумал: «Что это я буду пялиться?» — отвел глаза, а Ульяна уже поднялась на сцену, и завком ей вручил отрез ситца. Все захлопали, громко и долго хлопали, и на душе у Кузьмы было так же, как когда-то перед строем полка, будто снова ему вручали Георгиевский крест…
Надо будет с первых денег выкроить Ульяне на сапоги, на кофту, одеть ее. Сама видная, а похуже многих одета. И Ульяна это чувствует, стоит — на локтях латки ладонями прикрывает, и уши горят.
— Так слово скажи, Ульяна Харитоновна, — приостановил ее директор.
«Говорить-то ей уж бы не надо, вгонять бабу в краску», — подумал Кузьма и заволновался. Ульяна не растерялась.
— Можно и сказать, — негромко ответила она и выждала. В клубе стало слышно, как потрескивает десятилинейка. И этот миг, пожалуй, для Кузьмы был самый торжественный. О чем Ульяна говорила, он даже не запомнил: плохо слышал — вдруг уши заложило, но сказала, видно, складно, потому как опять долго хлопали, сердечно хлопали.
Все шло хорошо, но после собрания из клуба исчез портрет Ленина. Украли. Висел над столом. Красный сатин на столе, а портрет исчез. Унесли его ночью Сергей с Александром. После торжественного собрания Сергей отыграл на балалайке краковяк, полечку, сербиянку, и, когда молодежь с песнями направилась вдоль улицы, Сергей залез на стол, снял портрет, подал Александру. Братья принесли его и спрятали в чулане. На следующий день, оставшись одни, внесли портрет и поставили на стол. В комнату набилось ребятни. Соседская девчонка принесла отцовскую бритву. Александр намылил брату голову и стал брить, временами поглядывая на портрет. Бритва была тупой, и кудри Сергея не поддавались. Сергей изо всех сил крепился.
— Ну, ты скоро ошкуришь?..
Маша подавала куски газеты брату, и он, плюнув на клочок бумаги, заклеивал порезы. Ульяна зашла в комнату в тот момент, когда Александр уже подбирался к затылку. У Сергея из головы торчали обрезки газет. Ульяна сразу не поняла, что происходит с ребятами, а когда глянула на стол — обмерла.
— Схоже, маманя? — спросил Александр, орудуя опасной бритвой. — А ты не крути головой, Сережка, а то отбрею шею, слетит голова.
Ульяна пришла в себя.
— Дай-ка, сынок, бритву, я тебе помогу, поправлю маленько.
Ульяна взяла из рук сына бритву, руки у нее дрожали, она убрала бритву, сполоснула под рукомойником Сергею голову.
— Теперь снесите портрет на место и поиграйте в бабки.
Ребята понесли портрет в клуб. Несли по улице осторожно, каждый хотел подержаться за рамку. По дороге все новые и новые ребятишки из других домов примыкали. Шествием командовал Сергей. Портрет бережно пронесли за сцену и повесили на место.
А через неделю — новое испытание материнского терпения.
Любимая игра в бабки требовала биты — вышибать из кона бабки. Голь на выдумку хитра, и ребята на свалке насобирали старые свинцовые пластины из-под аккумуляторов. Затопил Сергей печку. В жестяную банку из-под консервов насыпал свинец и поставил на огонь. Свинец расплавился и стал похож на ртуть. Сергей сбегал к соседям и попросил ковш, дно у которого как раз подходило для биты, да и держать ковш удобно — ручка есть. Из банки, прихватив ее тряпкой, Сергей перелил свинец в ковш, а чтобы быстрее остыла бита, решил плеснуть воды. В это время Маша и сунула нос в ковшик. Охота было поглядеть, как будет остывать свинец. И ей в лицо плюнуло вместе с паром свинцом. Маша заорала и схватилась за лицо. Но, к счастью, она успела закрыть глаза. Свинец остался на коже. Сергей выколупывал его ногтями. Надо было успеть до прихода мамы. Маша только ойкала и всхлипывала.
Ульяна еще в дверях барака услышала плач дочери. Она на порог — Александр шмыгнул под нары, Сергей заслонил собой Машу. Ульяна глянула на дочь, и сердце оборвалось.
— Оспа!
— Да свинец плюнул Машке в лицо.
— О господи, да не ковыряй ты грязными руками.
На полу матово блестели свинцовые хвостатые лепешки, валялся ковш.
— Уже не больно, мамань! — утешала Маша Ульяну.
Ульяна притянула к себе девочку — глаза целы. В Кузьминках при своей бы земле, только от горшка — и работа по уму, дело по силе — телят ли пасти, гуся доглядеть, разве мало дел по дому — вроде игры, а с пользой, а тут чем заняться? «Сбегаю-ка я сегодня в деревню, — решает Ульяна, — черствеют дети без живности, гибнут без дела…»
Ульяна вскипятила воды, остудила, умыла Машу, смазала ожоги рыбьим жиром.
— Ну вот, красавица моя, ждите меня, не шалите. — Платок на голову — и в дверь. Забежала в цех, сказала Кузьме — и в деревню. Вернулась Ульяна домой с рябой, с тройным кумачовым гребнем, курочкой.
— Будете пасти ее. Она яичек снесет. Только не берите ножницы, бритву, не стригите ногти, смотрите, чтобы курица не сглотнула ноготь.
Курицу пасли неподалеку от барака на лужайке.
Поселок делился на две половины. Деление было четкое — по месту работы. На одной стороне, в устье реки Баргузин, жили госнаровские — государственного народного хозяйства. На другой стороне — рыбозаводские. Госнаровские бараки стояли рядом с перевалочной базой, которая по Баргузину снабжала золотодобытчиков. Рыбозаводские бараки жались возле завода. И оба поселка разделяла яма. Когда-то ее копали под ледник, но потом рыба не стала залеживаться, и яму забросили. И эта яма стала местом потасовок между госнаровскими и рыбозаводскими.
В воскресный или праздничный день вдруг раздавалось и неслось по баракам: «Иду-у-ут!.. Мужики-и… Идут!» С госнаровской стороны, из-за бараков, к яме направлялась толпа, впереди вприпрыжку бежали ребятишки. Рыбозаводские наскоро дохлебывали щербу, шапку в охапку — и на улицу. Со всех бараков стекались к яме насквозь пропахшие рыбой заводские парни. «Противники» рассаживались на бревна — одни по одну сторону ямы, другие — по другую.
Вначале сидели, курили, вроде как бы поджидали попутной подводы. Этим временем подходила основная сила — мужики. За ними один по одному тянулись старики, мальчишки уже сновали вокруг ямы. Старики приходили с видом случайным, будто шли и невзначай завернули поглядеть, что здесь происходит, поискать своего сорванца. Но, увидев сына или внука, брались за самокрутку, вертели «козью ножку» или доставали трубку и присаживались на бревно — подымить. Сухие, выдутые ветрами и легкие, как вороново крыло, старики умащивались на бревне, какой-нибудь из них удивленно спрашивал, тыкая трубкой по ту сторону ямы:
— А эти зачем, чо им?..
Старику кричали на ухо.
— Дак ничего, раз ничего, и я говорю — ничего…
— В прошлый раз им показалось мало, ноне опять…
— Кому им? Ты пошто такой ерепенистый…
Этим временем кто-нибудь из мальчишек, изловчась, толкнет в яму другого. А то бывает, какой дикошарый и сам влетит в яму. Начинают бузить ребята побольше. Смотришь — и попадали, пыхтят. Сверху носы уткнули — смотрят.
— Ты гляди, туды ее в корень — славно хлещутся…
— Ну куды ты бьешь? Я тоже могу двинуть!
И уже поспрыгивали в яму и с той и с другой стороны женатики — веселее пошло. Смотришь — замахали руками и полетели мужики. Старики все еще сидят докуривают, но уже ерзают на бревне. Нет-нет, то один, то другой выкрикнет, подбодрит своих:
— Так, так, Митча, молодчина! Правой отвали, с правой надо бить… Эх, ты маленько жидковат… А смотри, Гераська как чихнул!.. А? Не-е, ишшо жидковат… едрена мать, без меня, видно, ничо… не обойдется. — И старик, сплюнув с губы самокрутку, тоже лезет в яму. Яма большая, всем места хватит. — Ах ты, прокуда, да ражжи так! Ты вот эдак.
И уже ничего не разобрать. Только оплеухи сыплются, охают, да кряхтят, да ухают. То разъединится кружок, то снова в узел завяжется, то откатится в одну сторону ямы, то в другую повернет и опять катится. Уже до красных соплей домахались. Ребятишки — словно вода сквозь песок: ни единого в яме. На бревне синяки делят — поменялись местами со старшими. Правда, и на бревне еще схлестнутся, как петушки, но тут же опять смотреть. Старшие хоть и не шибко удалые на ногу, зато дюжие. Пока искру высекут, солнце к закату свернет, а они все хвощатся, только земля постанывает. Ни та, ни другая сторона передолить не может.