— Сто лошадей «Комнаут фирма»! — кричит Александр Сергею на ухо. Сергей кивает — дескать, знаю дело, мощь.
Сергей смотрит, как работает машина, и удивляется: ни Александр, ни дядя Митя не смазывают ползуны, может, забыли с разговорами — и тянется к масленке. Масленка стоит между станиной. У масленки, как у журавля шея, длинное горло.
— Не надо, братуха, — останавливает его Александр, — это запасная, на случай… — Сергей присматривается: на скользуны из капельницы капает масло. Что же это, выходит, Александр вроде только смотрит за машиной, а сам не работает.
— Так, говоришь, сто лошадей?..
— Сто, все сто в упряжке…
— Силища!
Сергей посмотрел в иллюминатор. Мимо черной полосой тянулся берег. «Баргузин» старательно шлепал по воде плицами. «Вот за что его окрестили губошлепом, — догадался Сергей, — надо же как, а так судно как судно — опрятное. В машинном отделении соринки не найдешь — все блестит, как в лаборатории на заводе». В повороте было видно, как габаритными огнями мигала баржа. Огнями лег на воду и буксир. Из трубы пчелиным роем сыпались искры и гасли в деготной воде.
— Глянется? — спросил дядя Митя.
Сергей обернулся. Дядя Митя вытирал ветошью руки и улыбался. Сергей согласно кивнул.
— То-то.
Дядю Митю все в поселке знают и ждут не дождутся, когда «Баргузин» встанет на зимовку. Тогда со всего поселка понесут дяде Мите ведра, чайники, кастрюли: паять, лудить, чинить швейные машинки. Человек он безотказный. Говорят, у него и кашель от нашатыря. Он сухой и прокопченный, как труба у «Баргузина». И волосы словно опилками пересыпаны. Говорят, худые — люди злые, а на дядю Митю непохоже. Он мухи не обидит и денег за пайку кастрюль не берет. А вот просмешник первый.
— Дак, Сергей, — кладет дядя Митя костлявую руку Сергею на плечо, — говорят, ты женился?..
Сергей пристально и удивленно смотрит на дядю Митю. Нет, не шутит, глаза у дяди Мити тихие, кроткие.
— Кто говорит?
— Все говорят, — не поднимает голоса дядя Митя, — напраслина? Сам-то не слыхал?
— На ком?
— На Прасковье, говорят…
— На Нюниной, что ли? — Сергей мотает головой.
— Врут, что ли?
— Он еще молодой, — вступается за брата Александр.
— А тебе откуда известно? — Дядя Митя кладет другую руку на плечо Александру.
— Не видно разве? Ни усов, ни бороды, никого нету…
— Наврали, значит.
Братья только сейчас понимают: шутит дядя Митя — хохочут. Отсмеялись. Глаза у дяди Мити построжали. Внимательно поглядел он на братьев, ровно сравнил. Сергей покорпуснее, и челюсть у Сергея потяжелее, как у отца, у Кузьмы Федоровича, на него старшой пошибает, и глаза чуть с прищуром. У Александра волос темнее, а глаза светлые, подсиненные, словно байкальской сини набрались, в Ульяну Харитоновну. «В кого Сергей кудрявый? — стал припоминать дядя Митя. — У Ульяны прямой пробор, в косе не видно, у Кузьмы тоже не вьются. Глаз у этого, у Сергея, поострее — посмышленее. Александр сообразительный паренек, а этот, видать, ухо с глазом».
— Александр, рассказал бы брату про машину. Знание — не пряник, один не съешь.
— У нас и вовсе моды нет по-за углам хрупать, — по-своему истолковал слова старпома Александр. — Вечером шаньги все исти будем.
— Интернационалисты?
Ни Сергей, ни Александр не знали значения этого слова, но определенно не ругательское. Иначе бы дядя Митя его не сказал бы.
— Ты бы, дядя Митя, сам рассказал, а? — просит Александр. — У тебя складнее получается.
— Ну, если только так, — вдохновляется дядя Митя. — Ну так вот, начнем с котла. В нем вся сила. Проходи, Сергей Кузьмич, в кочегарку.
Сергей не знал, что сила у паровой машины в котле. И всегда считал, что и у человека сила не в брюхе, а в руках, ну еще в ногах, когда далеко идешь.
Дядя Митя провел Сергея в кочегарку, а Александр остался в машинном отделении.
В кочегарке было жарко, Сергей сразу взмок. Кочегар в одних подштанниках шуровал топку и блестел, как надраенный самовар. Закончив шуровать, он повесил на гвоздь черную с малиновым концом шуровку и, не обращая внимания на дядю Митю, стал забрасывать в топку метровые дрова. Войлочная шляпа на его голове дымила. Кочегар кидал швырок, а Сергей думал: «Ну, жрет котел!» Временами кочегар припадал к бачку с водой, остужал себя — и снова за шуровку…
— Ну вот, в ем вся сила, — постучал дядя Митя по обшивке котла. — От дров тоже зависит. Скажем, осиной топить — что коня лебедой кормить: ни дыху, ни пыху…
Дядя Митя Сергею нравился: повезло Александру. Это не клепку тесать. В сто лошадей пар на поршень давит, поршень — на шатун, шатун приводит в движение вал, на валу плицы — они и гребут воду.
И восхищен Сергей, и сомнения мешают. Запряги сто лошадей, — Сергей представляет упряжку лошадей длиной в версту, и все как одна чалые в яблоках. Откуда ему такое видится, Сергей и сам не скажет, может быть, когда-то отец про Арину рассказывал, да запало. Только уж очень красивые лошади, и Сергей никак не может представить, как они давят на поршень; вот если бы тянуть — это он понимает, на таком вот, в обхват, канате — другое дело. Тянут, упираются — тогда и этот пароход они просто выволокут из воды, сто лошадей — ого-го. Он смотрит на шатун и никак не может отвести глаз. Масло-то любой подольет в работающую машину. И я могу. И дров нашуровать… попробуй кошеву сделай или ходок такой, как папаня… Сергею хочется про это дяде Мите сказать, но зачем? Дядя Митя в свое дело влюблен, и дерево ему не понять.
Они поднялись по лесенке на борт буксира, прислонились к барьеру. Дядя Митя свернул «козью ножку», протянул кисет Сергею.
— Мне? — смутился Сергей. — Не курю.
— Вот и хорошо, и не надо сосать эту пакость, — спрятал кисет старпом, — баловство одно… А ночь какая — шуба…
«Баргузин», подергиваясь, тянул вверх по Баргузину баржу-плоскодонку. Он сипел паром и светился огнями. «В молчун втягиваемся», — определил Сергей. Он хорошо знал реку и даже ночью мог определить, где какой порог или шивера. На Баргузине он и рыбачил и поднимался не раз с ребятами лодкой вверх по реке. Большой порог — Сергей и сейчас по отсвету на воде определит течение. Вон та вода, что сваливает к правому берегу, как туго натянутая струна, — фарватер. А вот та, что ломается, чешуится, — там шивера, туда не суйся — мель, обломаешь плицы.
Перед Большим притушили котлы.
— Ночевать будем, — пояснил дядя Митя.
Сергей знает, что ночью рискованно ходить на Большие пороги.
Дядя Митя раздумчиво смотрит на небо:
— Звезды куда падают? Не раз замечал место, а вот находить не доводилось… Сколько их падает — прорва.
Сергей закидывает голову и смотрит на небо.
— И не убывают… Однако пора на седало, — шумно зевает дядя Митя, — пошли.
В кубрике дядя Митя устраивается на свою койку. Сергей на Александрову. В иллюминатор видно, как, засыпая, вздрагивает месяц.
Просыпается Сергей от стука. Стучат поленья о палубу. Дрова грузят. Ни дяди Мити, ни Александра в кубрике нет. В иллюминатор от реки вьется сиреневое солнышко. «Ах ты — проспал, — Сергей чувствует себя виноватым. — А люди работают…» Он надергивает штаны, рубаху, смотрит на шаньги: «Потом вместе поедим». Бежит к сходням.
По трапу один за другим на понягах несут мужики дрова и бросают в трюм. Капитан Фатеев не замечает Сергея. Сергей хочет оправдаться: не разбудили… но капитан молча пихнул ему верхонки. Команда делилась: одни сбрасывали с отвесной горы на берег поленья, другие грузили на поняги — специальные козлы на лямках за спиной — и носили на пароход. Дрова были лиственничные и березовые. Метровая чурка — напополам; крупная — на четыре.
На погрузке работали все, торопились, поспешали, носили дрова до изнеможения. Забивали буквально весь пароход. Не оставалось ни одного свободного местечка. Уже, казалось, все позабивали, ноги гудят, едва держат, а команда все идет и идет с гружеными понягами, и, кажется, этой карусели ни конца ни краю не будет. Из Сергея уже выкачало семь потов. Да и не только у Сергея, у всех рубахи побелели. Как только Александр дюжит. Сергей ловит глазом брата. Держит марку Александр, поняга с дровами выше головы.
«Баргузин» трижды коротко гуднул. Пока эхо вяло в распадке, команда «съехала» с горы, прихватив еще по полену, и на пароход бегом. Сергей из последних сил тоже ухватил полено и побежал к трапу. Капитан уже стоял в тесном проходе между дровами. И Сергей услышал за спиной его голос:
— Поставьте Сергея Кузьмича на довольствие.
Сергей обернулся.
— Проходи в рубку, — кивнул ему Платон Тимофеевич.
Сергей знал, что Фатеев любил тех, кто хорошо работает. И хорошо кормил свою команду. Держал настоящего повара. И всегда ел за одним столом с командой. «Не по работе узнают настроение работника, — говаривал капитан, — а по еде: как ест, такое настроение». Старпома своего, Дмитрия Степановича, Фатеев недолюбливал за столом: не ест — мусолит. Другой раз скажет: «Оттого ты, Дмитрий, и такой, как веревка». Поначалу дядя Митя кровно обижался, хоть с Фатеевым они смолоду вместе. Другой раз Фатеев остановит дядю Митю: «Ты бы, Дмитрий, поглядел золотники, свистели дорогой, а дрова и без тебя нагрузят».
Все эти мысли мелькали в голове Сергея, пока он сам растерянно топтался в узком проходе между штабелями дров.
— Тебе капитан сказал, — подтолкнул Сергея дядя Митя, — но вначале поедим…
Из-за стола встали все как по команде.
Из столовой Сергей мимоходом заглянул в машинное отделение — нет Александра — и спустился в кубрик. Здесь он снял с гвоздя свою фуражку, надел и поднялся на мостик. За штурвалом стоял сам Фатеев. Сергей поозирался, не зная, куда ему встать: в рубке было тесно. «Это не то что на «Коммунаре», — вспомнил Сергей.
— Хочешь подержать штурвал? — не оборачиваясь, спросил капитан Сергея.
— Можно бы.
— Ну, а без «бы»?
— Давай…
Сергей поднырнул под руку капитана, ухватился за рулевое колесо, и сердце колко ударило в руки, в кончики пальцев.