В ожидании счастливой встречи — страница 45 из 120

— Не дергай. На фарватер смотри. Ах ты, маленько коротковат, — пособолезновал Платон Тимофеевич.

Сергей сразу уловил «стрелку» воды, немного растерянно покрутил штурвал, попробовал податливость, подчинил буксир и повел как надо.

— Н-да! — вырвалось у старого капитана. — Сноровка есть.

Стрижи очумело подрезали на бреющем полете воду и с криком уносились ввысь.

— Что же ты, Сергей Кузьмич, режешь плесо?.. Чувствуй на крюке баржу… не впишется…

— А как бы ты хотел? — на вопрос вопросом ответил Сергей.

Фатеев вскинул глаза — нет, вписались.

«На полчаса, пожалуй, укоротил малец кривун. Сколько хожу, а боялся рискнуть, — подумал Платон Тимофеевич. — У этого, видать, глаз поострее моего — и риск, но риск, скажем, баловство…»

— Пошто бесшабашный такой?..

— Мог бы еще срезать, фарватер-то сместило, видишь, куда сваливает воду? — кивнул на воду.

И правда, за столько лет намыло косу, а Фатеев и не заметил, как намела русло река, а так глазу неприметно.

— Ты на каких тут плавал, в каком году? — с уважительным смешком спросил Фатеев.

— На «Пальмире» ходил, — серьезно сказал Сергей.

Фатеев помолчал.

— Не слыхал такой посудины, режь, брат, а не слыхал…

— Вот! — удивился Сергей. — Все знают, а он нет.

— Постой, это что, долбленка Алтая?

Сергей согласно кивнул.

С берега на берег перебегали полосатые маяки, показывая фарватер.

Большой порог «Баргузин» одолел за сутки. Самое узкое и опасное место на реке. И весь этот рейс Сергей был с капитаном в рубке, «правил пароходом». Фатеева что-то притягивало в этом пареньке. Про Александра Платон Тимофеевич ничего худого сказать не мог — старательный, и сообразительностью бог не обидел.

Сколько перебывало на «Баргузине» ребят, ко всем Фатеев одинаков. Правда, руля капитан никому не доверял, если кому и давал подержаться за штурвал, то только из своих рук и на тихом плесе. А вот Сергей сразу в сердце проник и вроде ничем не выделяется. Разве только не по годам самостоятельный, немногословный и как-то пристально смотрит на воду — с пониманием, что ли? Вроде видит душу реки…

После рейса Фатеев задержал руку Сергея в своей руке.

— Если не надоело, сходим еще рейс? Не поглянулось? Что молчишь?..

— Можно бы.

— А без «бы». У нас за пазухой не носят…

— Большой порог жуешь.

— Как жую? — не понял капитан и от неожиданности приподнял на голове форменку — пустил к белесым, как куделя, волосам свежего воздуха. С ним, Фатеевым, еще никто так не разговаривал. Тем более что причины на обиду нет. — Н-да… А как бы ты хотел?

Сергей вскинул глаза.

— Ускорить.

— Что ускорить? Проводку буксира?.. Каким это местом?

— Мог бы и ускорить, но еще сам путем не знаю как, а надо бы…

— И я не знаю, — вздохнул Фатеев. — Оставайся, подумаем вместе.

— Ладно, — согласился Сергей, вернулся в кубрик, положил пустой мешок под матрас — и бегом на палубу.


День занимался яркий, солнце косило из-за хребта на воду, и легкий ветерок полоскал на косе непростиранный настоявшийся за ночь туман. На пирсе, повыше на одну стоянку, по пружинистым сходням госнаровские мужики загружали баржу. Якорной цепью ходили они с берега в трюм с одинаковым интервалом как заведенные. Не теряя своей марки, несли на спинах кули, ящики. «Может, конфеты в ящиках», — подумал Сергей, но тут же оставил эту мысль — тут не до конфет. Сергей поглядел на воду: вода протаскивает мусор, старые еловые шишки, голые, как рыбьи кости, веточки, корзинки.

Сергей попристальнее вгляделся в берег: моет гальку. Вода на прибыль пошла. Он сегодня ненароком слышал, как начальник пристани просил Фатеева взять на хвост еще одну баржу — с планом у них туго дело идет. Сергей прикинул от порога вниз, мысленно пробежал перекаты, сколько-то еще прибудет, потом уровень возьмет, постоит, пока на покат пойдет, — успеет «Баргузин».

— Платон Тимофеевич, надо бы и вторую плоскодонку взять на буксир, вода пошла на прибыль.

Фатеев и себе не мог объяснить: в пароходстве и на базе просили — не взял, а тут Сергей сказал — согласился. Не подумал, как в кривуны с двумя баржами втягиваться. Ну, у порога, скажем, отцепил баржи, по одной провел, но и по фарватеру есть мешки, где еле-еле буксир выскребается. Река так вяжет петли, что, того гляди, в узел завяжется. Когда уже отошли от пирса, Фатеев упрекнул себя: «Ну, этот — мальчишка, а я-то о чем думал?..»

Чем ближе караван подходил к Большому порогу, тем заметнее смурнел Сергей. Дядя Митя заметил, поспешил на выручку.

— Ты что его запряг, Тимофеевич. Пусть бы шел к машине, к брату…

— А я его держу? — остудил старпома капитан.

Под порогом Сергей переложил руль налево и стал швартовать караван. «Молодчина, так», — отметил про себя капитан.

— Малый ход! — крикнул Сергей в рожок, но из машинного отделения переспросили.

— Малый! — подтвердил капитан. — Вот чертенок, и швартует, как старый лоцман.

— Отдать якорь! По одной проводить будем.

— Не выскрестись с двумя, — согласился капитан…


День догорал, свинцовела вода, придвинулись высвеченные хребты дальних гор и насупились к реке, словно заснеженные карнизы изб. По реке из распадка потянуло холодом. И кажется, а может, и на самом деле, зазвенел на берегу лист. И сама жизнь была звонка и накалена до предела работой.

Матросы впрягались и работали, не считаясь ни с временем, ни с личным отдыхом, — личного, можно сказать, и не было. Все было сообща, никто и не помышлял о другом.

Старшее поколение — Фатеев, дядя Митя — работали и другого, кроме работы, не знали и были счастливы. Если попристальнее приглядеться, и у дяди Мити росла смена — Александр. И вот Фатеев всей душой старался оставить после себя смену.

Судьба в те годы не баловала ребят. Рано они становились взрослыми. Брали на себя потяжелее ношу. Несли сколько могли. И от этого вырастали выносливыми и ответственными тоже.

И на этот раз все повторилось: погрузка дров, ужин. Сергей знал, что на Большой порог ночью не ходят, — с рассветом поднимут якорь. «Баргузин», притулившись к берегу, притушил огни и словно уснул. Капитан заглянул в рубку и вполголоса спросил:

— Ты тут?

— Тут, — отозвался Сергей.

— Надевай.

О пол стукнуло.

— Сапоги!

— Холодно стоять, сыро уже. — Капитан притворил за собой дверь, и Сергей услышал гулкие удаляющиеся шаги Фатеева. Сергей ощупал сапоги. «Не заругался, что я тут без спросу».

На вершину черной зубчатой горы выкатилась белая луна. Заколебалась, задрожала вода, заполоскались лохмотья замшелых елей, склонившихся низко над водой. Закрайки берега штриховала осока. Ожили отмели, и заструилась голубой дымкой длинная, политая лунным светом хвоя на кедрах. От прикосновения лунного света дрогнула и отпотевшая палуба, а на плицах словно матовые лампочки засветились. Это оставленные первым заморозком капельки воды.

От реки шел реденький туман. А луна все катилась по черным зубчикам гор, а когда ее закрывала туча — вода в реке темнела, но Сергей и в темноте видел, как свивает она упругие жгуты, силу свою необоримую кажет. И грустно, и радостно на душе Сергея в эти минуты. Сила на силу пойдет. Нет, две баржи не поднять «Баргузину», не перевалить через порог. Сутки шлепать девять верст. Сергей и так и эдак примеряется к порогу. Он мысленно удлинял и укорачивал трос. На коротком тросу плицы забивают баржу, на длинном — не слушается баржа парохода.

— Ты что, не собираешься спать? — всовывает голову в рубку капитан.

— Похоже, что две баржи не вытянуть.

— Ты вот о чем. Да-а, слабоват «Баргузин» для этой воды.

— Не так уж и слаб. — Сергей не хочет обидеть капитана.

— Утиное созвездие повернуло к рассвету, — замечает Фатеев.

Сергей видит, как ныряют звезды в тучах, а сам думает: может быть, капитан за сапогами вернулся. Сергей выставляет сапоги.

— Большие они мне, похожу так, холодов пока больших нет.

— Нет, — не соглашается Платон Тимофеевич, — холода будут. Портянок поболее намотаешь…

«Значит, не раздумал». Сергей сапоги под мышку — и пошлепал по обледеневшей палубе. Не чувствуя холода, сбежал по лесенке в кубрик. Хотел поговорить с Александром, посоветоваться, может быть, он что подскажет? Александр уже кверху брюхом, как налим на сухом, пузыри пускает: «Во ухряпались».

Дядя Митя сломанным калачиком уткнулся к стенке — посвистывает норкой. Сергей постоял перед кроватью. Будить Александра жалко, поди, только уснул.

Так за всю дорогу как следует и не поговорили. Перебросились словом, другим. Маманя начнет расспрашивать, что ей скажу, но, может быть, так и есть: при деле парень — папаня поймет. А Александра все-таки надо бы расспросить, как он думает жить дальше. Всю жизнь на «Баргузине» или на завод переберется. Вместе бы на заводе веселее было. Дел там всем хватит. Сергей уже говорил с Горновским — возьмет Александра, селенгинку бы построили.

Сергей разделся и поднырнул под одеяло к брату, тот только помычал, а не проснулся.

— Селенгинка — хорошо, — вслух сказал Сергей, — а вот как завтра на порог полезем, Агапов?..

С рассветом он опять в рубке. «Баргузин» ожил. Ухают шаги. Словно леденец во рту гоняет якорная лебедка цепь, выбирает холостой ход. В сапогах Сергей вроде как подрос. Теперь и нос парохода хорошо виден, на брашпиле два матроса нахаживают лебедкой цепь: выбрали холостой ход, лебедка зажевала цепь, и поехал навстречу берег. Якорь входит в гнездо, а у Сергея тревога. «Баргузин» сонно сваливает в реку нос, буксирный канат хлестнул по воде.

— Малый вперед!

«Баргузин» подернуло. Одна баржа отклеилась от берега, другая осталась под берегом.

— Средний вперед!

Буксир словно сбросил дрему, заработал плицами. Баржа забуравила воду.

— Полный вперед!

На берег покатил крутой, с белым завихрением, вал. Навстречу «Баргузину», распустив гриву, словно белая конница, мчался Большой порог. Теперь капитан целые сутки будет стоять у штурвала. За это время дважды сменится команда, трижды поменяются кочегары. Котлы съедят уйму дров. Сергей прикинул: бараку бы хватило топить печи не одну зиму. Будут и матросы помогать — с палубы валить в бункер поленья.