Фатееву обед в рубку принес повар. Поел капитан на скорую руку, штурвал пока Сергею передал, и то одну руку наготове держал, чтобы в любой момент схватить колесо. На входе в «трубу» «Баргузин» тревожно погудел. Ответа не последовало — значит, перекат свободен. Двум пароходам не разминуться в ущелье. Обычно первым пропускают пароход, если он уже втянулся в «трубу», который идет с низовья, ему сутки пыхтеть, а с верховья проскакивают «трубу» за двадцать минут.
«Баргузин» ступил на порог, словно на приступку встал с тяжелым рюкзаком за плечом или с понягой с дровами, и стало пароход сваливать назад.
— Самый полный! — просит капитан.
«Баргузин» зарывается носом в воду. Берега не двигаются. На одном месте буксир шлепает. Вода жмет его и сваливает к скале. У Сергея сжимается внутри.
— Ах ты, маленько не хватает силы, — Сергей напружинивается, — ну-ну… чуть бы свалить нос в реку.
Фатеев подался к воде, взял разгон и вышел на стрелку. «Ловко», — одобряет про себя Сергей.
Только выправился буксир, как его стало валить к другому берегу, но уже Фатеев обошел воду и режет напополам течение вдоль реки. Но как только плоскодонку закинуло и как отвес на тросу поставило на фарватер, она еще шибче забуровила воду, и, подернув, «Баргузин» потерял от рывка ход. А справа по борту, голым черепом высовываясь, мылит из воды окатыш.
Схлестнулись две силы: буксир и вода. Стенка на стенку идут — порог и капитан. Если буксир не выдержит единоборства и вода навалит его бортом на камень, от плиц только щепки полетят.
— Митя, прибавь?! — просит в рожок капитан. Видно, самый полный — предел власти капитана. Фатеев не приказывает, а просит. И дядя Митя находит, добавляет лошадиные силы. А может быть, это Александр. «Молодец, братуха», — хвалит про себя Сергей брата.
Буксир обходит камень, сбавляет обороты, и палуба перестает дрожать.
«Баргузин» свое дело делает, вода свое. Если пристреляться глазом к берегу — какой-нибудь прутик заметить — тогда ясно, что хоть незаметно, а пароход движется. Уже и солнце к закату, реку перечеркнули черные тени деревьев. Уткнулись под берег макушками горы, а «трубы» и половину не одолели.
— Сходи пожуй каши, — предлагает Сергею Платон Тимофеевич.
— А тебе принести?
— Неси. Кашей силу не вымотаешь…
У Сергея без привычки в сапогах гудят и зудят ноги.
— Ладно, пойду. — Сергей бухает по палубе в камбуз, и шаги его подхватывает и уносит вода.
Но все равно Фатеев слушает смутно, а видит Сергея и думает: а каков он сам был в возрасте Сергея? Такой ли, как Сергей? Пожалуй, решает Фатеев. Этому пареньку предназначена большая судьба. Человек рождается с судьбой, это Фатеев твердо знает. Все дело в том, какие задатки у человека. Вот он, Фатеев, не в обиде на судьбу, но чего-то недобрал за свою жизнь.
Предназначение человека — проявить как можно полнее свои задатки, выявить до конца свои способности. И дело найти по душе, чтобы польза другим была от твоего пребывания на земле.
Фатеев вслушивается: бухают сапоги все ближе.
Сергей приносит эмалированную миску рисовой каши, ложка сверху воткнута, как лопата в кучу снега.
— Чаю принести?
— Вода мельницы ломает…
Фатеев берется за кашу, а Сергей за штурвал.
Фатеев работает ложкой, смотрит на воду. Доел по-быстрому, потеснил Сергея за штурвалом. Сергей прилип сбоку, не шелохнувшись и час, и другой.
— Ты чего, брат Сергей, в темноте высматриваешь? И воды не видишь. Шел бы спать…
— Выспимся, какие наши годы, — Сергей, подражая отцу, говорит глухо, но голос мальчишечий, ломающийся, пускает петуха.
Фатееву нравится Сергей. Паренек смекалистый. Может, и капитаном станет. Фатеев припоминает: нет, пожалуй, из его ветви никто в капитаны не вышел. До гробовой доски были лоцманами. Неплохие лоцманы. Далеко ходить не надо: отец его, Тимофей Платонович, лучшим речником был, никто так караваны по реке не проводил. По мелководью умудрялся за порог ходить. Бывалые капитаны только руками разводили. А вот хозяин не ставил отца капитаном. Жаловать жаловал деньгами и сапогами, и дом новый поставил, а повышения по службе не было. Изо всей родовы фатеевской Платон Тимофеевич один в капитаны вышел. Тоже был бедовый мальчуган, отец его на пароход чуть ли не с пеленок с собой брал — подставлял скамеечку, когда давал править пароходом.
Оно ведь как? Человек — что та копилка: что положат, то и возьмут. Фатеев и так и эдак к себе примеряет Сергея, и все же выходит — недобрал он, Фатеев, в жизни, не раскрылся, как надо бы.
Хотелось поделиться мыслями, нахлынувшими вроде бы и не ко времени, с Сергеем. Но уж больно серьезный малый — не знаешь, с какого бока подступиться.
— Видывал, какие тут, на Баргузине, бывают ленки? А таймени? — Платон Тимофеевич выпустил штурвал и развел руками, показывая величину. — Вот.
— Трос есть? — Вопрос Сергея прозвучал невпопад.
Фатеев досадливо поморщился:
— Да не тросом, ты что, мух ловишь? На перемет — крючьями. Ты что, никогда не ловил тайменей?..
— Ловил. Я не про рыбалку…
— А про что? Не слушаешь… Я с ним как, а он… — Фатеев замолкает, но любопытство берет верх. — Смотря какой трос, для чего?
— Ты вначале скажи, есть или нет?.. Свободный, запасной…
— А, — машет рукой Фатеев и гасит желание дальше разговаривать.
— А на что обижаться, придем за порог, скажу, — Сергей тоже умолкает.
«Вот еще ровню нашел, — досадует Фатеев. — Сам повод даю».
— Ты бежал бы, Сергей, не крутился бы под ногами…
Прожектор освещает крутой заросший берег, навстречу свету поднимаются из травы цветы и, когда он подрезает их лучом, падают и гаснут. Сергей слышит, как стучат о металлические листы поленья, пыхтят и завывают топки.
«Баргузин» идет так медленно, что не движутся, словно вырезанные из толя, горы, деревья. За кормой прореживается темнота. Вначале лишь мутнеет плоскодонка, но троса, на котором она тянется, пока не видно. Светать начинает от неба. С ледников спадает черное покрывало, спадает по склонам все ниже, ниже опускается, достает воды… Вот и серебристая отвисшая струна скользит по реке, и баржа вздымается, и сматывает черный с белым хохолком бурун в уклон. Еще немного пройдет «Баргузин» и вытянет баржу за порог. Капитан уже подал победный гудок — известил округу, что одолели Большой порог, «Баргузин» сбавил ход. В полный рост встал Кум-камень посередине реки.
— Так есть трос? — напомнил Сергей.
— Мне еще поздороваться надо, — обрывает Сергея Фатеев и вновь подает гудок. Бултыхнулась в воду, захохотала цепь.
— Все-таки «трубу» одолели, Большой порог взяли, — пояснил Фатеев Сергею свое рвение к гудкам.
Сергей приподнялся на носках и показал на Кум-камень.
— Видишь?
— Пятьдесят годов смотрю, ну и что?
— Вот за эту скалу заделаем трос и пустим наш пароход, а потом на якорной лебедке будем подтягиваться, подниматься на перекат, вытянем за собой и баржу.
— Нут-ко, нут-ко, — Фатеев вытягивает шею к брашпилю. — Тянуть лебедкой, говоришь?.. Значит, якорную цепь снимать, так выходит?
— А как ты хотел? Снимать!
— Понимаю.
— Мы на «Маяк» ручной лебедкой поднимали лодку.
— Это верно, — соглашается капитан. — Может, все-таки с механиками обговорим, — оборачивается Фатеев к Сергею.
— Можно.
— Сбегал бы за Дмитрием Степановичем.
Сергей бухает сапогами. Возвращается со старпомом. Дмитрий Степанович идею Сергея одобрил.
Сняли с лебедки якорную цепь, перемотали на лебедку бухту троса, на всякий случай нарастили кусок километра в два. Заделали трос за мертвяк и на нем спустили «Баргузин» под порог. Вначале опробовали. Потянули пароход без баржи — хорошо идет, легко. Забуксировали за пароход баржу и пошли наматывать трос на лебедку, и потянуло караван, только знай рулем подправляй. Так за час одолели порог. Вместо суток — час.
— Т-ты сколько лет… И никто не мог додумать, а уж кажется, проще чего, ат-ты, Серега, — капитан не знал, как обласкать Сергея. — Вот френч к твоей фуражке. — Фатеев накинул Сергею на плечи свой китель.
— Бери, бери, — поддержал дядя Митя. — Одним словом — амуниция… полный капитан.
Случилось это осенью, когда Платон Тимофеевич с Сергеем подняли лебедкой флот, и с их легкой руки с этого времени все суда и караваны лебедками поднимают через порог по «трубе». С тех пор миновало время. И пароходы уже побросали якоря, повставали на прикол в затонах на зимнюю стоянку, а Фатеев, все как ни встретит Кузьму, так отбою нет — пристанет с Сергеем.
— Да я что, Платон Тимофеевич, держу его, говори с матерью.
— Нам и одного речника хватит, — посмеивалась Ульяна.
— Опять же на вечерках некому играть, девки одолели, — выставлял довод Кузьма. — Пусть Сергей сам решает.
Сергей не против был поработать на «Баргузине», но ему не хотелось обидеть отца, оставлять одного. С отцом так душевно работалось, а дома под настроение Кузьма, бывало, скажет:
— Ну-ка, сын, разгони тоску-кручинушку.
Сергей балалайку со стены снимет, усядется поудобнее, да как ударит по струнам.
— «Э-эх, раскамаринский туды его мужик, заголил штаны, по улице бежит…»
Кузьма по избе пойдет притоптывать.
Сергей и в школу пошел не с букварем, а с балалайкой. Балалайка в его руках выговаривала на всякие голоса. Книг в Баргузине не было, но Сергей уже читал — правда, по складам. Учительница Екатерина Николаевна похвалила Сергея, но балалайку велела оставить дома.
В одной комнате одновременно занимались четыре класса. За первым столом — первоклассники, за четвертым — по четвертому году ученики. Екатерина Николаевна и сама была чуть постарше переростков четвертой группы. Сергею она напоминала картину из сказки о царевне. Книжку в класс приносила Екатерина Николаевна, читала, показывала картинки. Глаза у нее были такими синими, что казались черными, а волосы светлыми.
Сергею все время хотелось смотреть на учительницу, и чем больше он смотрел на нее, тем больше хотелось. На новогодней елке Екатерина Николаевна была снегурочкой, а он дедом-морозом. Жаль, что праздник так быстро прошел.