— Папаня еще не приходил?..
— На работе еще, рано, — на ходу бросила Ульяна.
Сергей не утерпел, побежал в цех. Кузьма строгал полоз для новой поделки и не обратил особого внимания на сына. Сергей раза два принимался за клепку и все откладывал инструмент.
— Не слыхали, как гидроплан выписывал круги над поселком?
— Слыхали, — не отрываясь от дела, подтвердил Кузьма, — летал…
«Наверно, не знает отец», — подумал Сергей.
— Ну так ты что, папань, не спросишь про него? Неинтересно?
— Пошто неинтересно — интересно. Думаю, сам расскажешь, когда настроение придет.
Кузьма отложил планку и присел на верстак.
— Дых-то как, не перехватило?..
— Захватило, папань! Поначалу, папань, душа замерла, а потом плавиться стала…
— Не наплавил?..
— Ну, ты скажешь, папань… Вроде сердцу тесно стало. Вот-вот вырвется.
— Это что, полету запросило?..
— Не знаю. Глянул вниз: ребятишки — как манная крупа, кони с таракашков, ей-богу, папань…
Кузьме вспомнился девятьсот четырнадцатый.
— Ерапланы дак на позиции прилетали, поначалу только крестился солдат: голову в землю и молитву читать: «Сгинь, нечистая сила», а эта нечистая его из пулеметов по етому месту, — Кузьма поерзал на верстаке. — А потом так — за хвост имали. Да-а, на всякую беду супонь найдут…
Кузьма задумался, а сын еще из полета не вернулся.
— Я еще небольшим был, — возвращает Кузьма Сергея на землю. — Так вот слыхал, будто в Москве собираются то ли каланчу, то ли вышку строить в полверсты высотой. Сказывали, с нее полземли оглядывать будут. — Кузьма съюзил с верстака, поприцелился клепкой. — Раньше чудно казалось, теперь так не кажется. Кто ее знает, может, и взаправду построят.
— Построят, папань, вот увидишь!..
— Я, может, не увижу, а ты доживешь.
Красив Байкал и зимой и летом. Красив и тогда, когда страшен. А бывает страшен, когда задует сарма. Рванет из распадка ветер, да так — на ногах не устоять. Покатит мужиков по льду вместе с возами, словно перекати-поле по степи. Прет сарма — только стружка летит из-под подков, кони как на коньках. Все на своем пути заметет сарма, и в трещину, бывает, свалит и людей, и лошадей. Повоет, посвистит, а перед восходом замрет. Только лед блестит и разгорается кровавым заревом. Литой медью чаша байкальская полнится.
А летом так налетит — лодки, пароходы выбрасывает на берег. И звери, птицы, и трава — все замрет в ожидании солнца. С первым лучом тинькнет хвоя, встрепенутся травы, птицы. Сольются все звуки в один. И в какой-то неуловимый миг вздохнет Байкал и задышит шумно и глубоко… Все тут есть для человека: лес, трава, вода, солнце — живи себе всласть, возделывай землю, работай сколько хватит сил. Природа, если человек к ней с поклоном, откликнется: она тебе — ты ей. Но человек падкий брать. Ему только давай. Горазд он перестраивать, перекраивать. Вначале надо создать, а он — переделывать. Кто на мать замахнется — того бог покарает. Так думал Кузьма, а руки делали свое привычное от века — от дедов и прадедов — дело.
Рубанок ходил легко, стружка, свиваясь, слетала на пол. Думалось Кузьме вольготно, широко: природа — труженица, мужик-работник. В этом главное сходство мужика с природой. Природа имеет свой предел, мужик — свой. У каждого своя зарубка, по ней и отмеряй.
Кузьма достругивал еловый в мелких и крепких, как в гвоздях, сучках брусок для обноски лотка и уже пожалел, что взялся за это дерево: не хотелось хорошую древесину гнать в стружку и напрасно инструмент садить об этот сучок. Дерево и мягко, и бело, как репа, а сук — как проволока.
Кузьма снял заготовку и уже собрался уходить, как вошел сосед из соседнего засолочного цеха. Поздоровался, обмел верстак, сел. Кузьме ничего не оставалось, как тоже присесть. Он знал, что это надолго. Сосед был молчун, каких мало встретишь, а к Кузьме питал особое уважение. Кузьма его младшему сыну сделал кроватку и денег никаких не взял. Пускай растет, вырастет — отдам за него дочку, какую хошь выбирай…
Хоть и редко, но сойдутся, помолчат и опять врозь, и в этом что-то было. И без слов, а хорошо.
Кузьма видел, что народ поднимается, встает на ноги. Не все, правда, гладко идет. Торопятся, суетятся люди много. Верно, что моду взяли детей баловать, согласился с соседом Кузьма. Этого уж никак Кузьма в толк не возьмет. Само государство потворствует. Дети ведь надежа государства. А с родителей ответственность сняло. Пригрозил его сосед сыну, дал порку — к директору школы его. Не имеешь права наказывать. А если тот не понимает хороших слов? На голову садится. По карманам шарит — тоже не тронь? Раньше как было: шапку не снял — старик ухо накрутит. Пожаловался — родитель добавит. Стыд был у людей.
Учить добром надо. Кузьма не против, но к чему поспешность. Может быть, вначале присмотреться, кого чему обучать. Может, кого только рыбу солить. Но зато хорошо научи, чтобы не портил сырье. Но прежде подумай об учителях, кто будет учить — заслужи это право, а то каждый теперь лезет поучать. Это Кузьме не глянется, от такого рвения прямой убыток обществу, государству. По разуменью Кузьмы — государство крепко семьей. Семья крепкая — государство сильное.
Посидели, каждый о своем подумал, а вместе об одном и том же.
— Ну, ты заходи ко мне домой — посидим, — поднимаясь с верстака, пригласил Кузьма.
Сосед сегодня какой-то пришибленный, не случилось ли чего?
— Ты чего как пустым мешком напуган? Лица на тебе нет, — поинтересовался Кузьма.
Сосед пожевал губами, не сразу ответил, но ответил:
— Будешь напуган, старшего моего Гаврилу ночью увезли — милиция приезжала. Может, Кузьма Федорович, сходишь поговоришь с директором, возьмешь его к себе в подмастерья, а? А директор тогда в милицию. Без работы нонче ребята от рук отбиваются, руки чешутся, а применения им нету. Движение им надо.
Кузьма сходил к директору, съездил в милицию, привез Гаврилу. А чтобы вредная у парня не заводилась мысль — топор в руки, устанешь топором — вот стружек, фуганок, стамеска…
Дом Кузьма построил добротный, крепкий, красивый, чтобы стоял на века. Обычно на рыбацких домах нет украшений. Редко у кого на трубе петух из черной жести. В кержацких поселках у староверов от наличников до карниза кружева резные, одно затейливее другого. Дома стоят разнаряженные, будто девицы на выданье.
Дом Кузьма поставил крестовый, то бывает пятистенный, это обычно ставят на две семьи, когда собираются отделить сына. А крестовый — внутри сруба разгораживают крестом с общей горницей. И все «избы» соединены с горницей. Кузьма пока не думал никого отделять. Это не старое время — у каждого свое хозяйство, а тут производство. Всем места хватит. Стол и лавки Кузьма с Сергеем сработали из кондовых березовых плах, как репа белых, желтком отливают. Стены, пол, потолок — все отфуговано. Кузьма не любил избы беленые. Дерево ему больше глянулось. И Ульяна того же мнения была, выскоблишь — радугой светятся. Печки, и русскую, и голландку, побелили на два ряда. И снаружи дом Кузьмы красотой поспорил бы с лучшим кержацким домом. Кузьма приложил руку, да Сергей увлекся.
— Ну, паря, и много долбежу тут, — задирали головы скупые на похвалу байкальские рыбаки, — ну и дом! Каланчу привесить — и приход получится…
«Клочок бы земли да лошаденку, — мечтал Кузьма. Он вспоминал Арину, — гляди, и хлеб бы свой был…»
И всегда вспоминал не вообще, а конкретно: вот она бросилась по железке за ним. «Домой, Арина, домой». Кузьма и сейчас начинал волноваться, а как забудется, даже руками замахает. Надо же, как берет, уж сколько годов нет Арины. А ведь тогда признала, по голосу, что ли? Подставила голову, позволила надеть узду. Кузьма слышит и чувствует ее глубокое жаркое дыхание. Сколько радости давала Арина Агаповым, кормилицей в семье была. А каких коней приносила — пахать не перепахать землицу нашу. По-хорошему — от нее бы конька.
Голова всему — хлеб. Подрастали у Кузьмы сыновья, дочки в силу входили, а там и внуки пойдут. Целый корень Агаповых. Земля тут богатая, тайга кормная. Только бы ухватиться за землю, пойдет хозяйство в ствол. По-хорошему, так Ульяна могла еще родить.
— А, мать?
— Ну, ты скажешь, Кузя, на смех курам…
— Пусть посмеются, а нам бы не помешал мужик. По-старому-то, моя мама Афанасия родила на шестом десятке, женщина была — кровь с молоком… если бы не эпидемия…
Ульяна старалась замять разговор — ребята слушают… Мужику, ему что, язык без костей… А Кузьма шел в азарт.
— А что, мать? Александр, считай, отрезанный ломоть… Ну, это мы поглядим, — спохватился Кузьма. — Я тоже мечтал во флот, а угодил на козу… Мы от земли идем, сила наша — плуг, сани, бочка… что там еще — живность, так я говорю, мать?
Да вот собаки.
Тот же Варяг. Грудь у Варяга белая, как щитом широким прикрыта. Варяг щурит на Сергея коричневые глаза, а видит упряжку: какой кобель от нетерпения начинает грызть поводок или скулить, Варяг дернет губой, и виноватый сникнет. У Варяга в упряжке порядок.
Собак на Байкале держат помногу. Места здесь для охоты тяжелые, гористые. День собака отходит на соболя, три лежит, лапы зализывает. На соболя собаки работают обычно в паре, вот, считай, шесть лаек на промысел. Байкальские промысловики держат стоящих собак. В каждой деревне своя масть. Оставляют только самых выносливых, азартных на охоту. Отборная байкальская лайка величиной с теленка, поджарая, лобастая, сильная. Одна собака держит медведя. Две — сохатого ведут. На упряжке из четырех охотник со всем своим скарбом кочует по отрогам гор.
Отбор собак, конечно, жесткий. Растят весь выводок, держат до года, а потом по осени берут на охоту со старыми собаками. Бывает, домой из всего выводка приводят одного, двух, а то и ни одного пса.
У Кузьмы кроме Варяга были еще две собаки, кобель и сука. Привел Кузьме их Валдай. Мечтал развести свою породу, как Варяг, — черно-белую. В Максимовке были исключительно рыжие. На северной оконечности Байкала — белые. Купить у охотника собаку — это, считай, невозможно. Байкальский охотник собаками не торгует. Хорошая лайка самому нужна, плохая — незачем держать, портить кровь. Естественный отбор и выбраковка давали свои результаты. За байкальскую лайку не глядя давали корову. Но какой охотник отдаст свою собаку — разве только по большому знакомству или по-родственному, на свадьбу.