Собак своих байкальские промысловики держат в строгости, не балуют. Кузьма и то другой раз смотрит, смотрит и скажет:
— Варнак ты, Сережка, пошто портишь кобеля, зачем сахар даешь лизать…
— Делюсь, папаня, он тоже любит…
— Нюх портишь, паря…
— Сахаром-то? — округляет глаза Сергей. — Возьми, папаня, его на охоту, проверь, — просит он отца, — может, верно, испортил собаку, — переживает Сергей, — может, пока не поздно, выправится в тайге.
Кузьма смотрит на кобеля: видная собака, надо взять. Когда Кузьма пристегнул Варяга к своей упряжке, Сергею стало тоскливо. Но у Агаповых так: слово сказал — переиначивать поздно. Надо думать, прежде чем говорить.
Вернулся Кузьма с промысла расстроенный и раздосадованный, и добыча — для души изъян. Варяг огорчил. Поглядеть — хоть картину с кобеля списывай, а под шкурой…
— Забирай, Сергей, своего адъютанта, — отпихнул от себя Варяга Кузьма.
Сергей обнял друга.
— Ух ты, какой стал! Волков ел?..
С той охоты Кузьма не замечал кобеля. Разве только когда жаловались на него Сергею.
— Избаловал ты его, хоть бы на цепь посадил этого дурака.
А жалобщику в сердцах отвечал:
— Ну и стреляй, и шкуру не надо, себе возьми.
А было так. Подняли лису, Варяг хвост ей нюхать. Представить трудно, какой удар для охотника. Кузьма прицелился в Варяга, а силы спустить курок не хватило. Махнул рукой — оставлю, пусть Сергей тешится.
Сергей верховодил баргузинскими парнями, Варяг — собачьей сворой. Ребята дерутся из-за девчонок, собаки насмерть бьются за предводительство. Не было в округе такой собаки, чтобы ее не побил Варяг. Кузьма только покачает головой: «Велика Федула, да дура». И не поймешь, то ли Варяг Федула, то ли Сергей — дура.
Осенью Кузьма собрался на промысел. Он долго сидел на крыльце, и думы одолевали его. По-хорошему бы как: сыновья подросли — помощники, а оно наоборот. Ребятишек в школу загребают. Тайга плодом отяжелела, ждать не может, ребятишки могли бы и подождать — с ноября сесть за букварь. Нет у Кузьмы продолжателя его дела, никто из сыновей так дерево не любит, не понимает его живой фактуры. А куда эту грамоту в Баргузине деть. Ну, скажем, в засолочном цехе мастер. У бухгалтера сын закончил школу, у технорука — в цехе стало три мастера, учетчик, счетовод. Еще кто-то там прибавился из грамотеев, а рыбы цех стал меньше засаливать.
Кузьма смотрит на Сергея: Сергей возится с нартами, приделывает постромки, и, как всегда, рядом с ним Варяг. Кузьма переводит взгляд на Дамку, и ему кажется, вроде она на живот поправляется. «Как это я недоглядел?..» Это сильно беспокоит Кузьму. «Не брать на охоту суку — что с одной собакой в тайге…»
— Слушай, сынок, ты не одолжишь мне кобеля? А то шмоток набралось, не знаю, как и увезти.
— Бери, папань, — не сразу, но с готовностью отвечает Сергей. — Запрягай…
Кузьма подпряг Варяга к нарте и уехал на промысел. Вернулся с охоты при большой удаче. И пушнины добыл, и шкур звериных навез, и мяса вяленого.
— Береги, Сергей, кобеля, пуще глазу, — только и сказал на этот раз Кузьма.
Сергей понял слова отца, когда сам сходил с Варягом в тайгу. В ту осень он больше всех сдал пушнины. Самые фартовые охотники и то столько не привезли, как Сергей Агапов. Вот тогда-то битые байкальские мужики и разгадали хитрость Кузьмы. Бывало, промысловики выйдут из тайги, соберутся вместе (Кузьма на время охоты брал отпуск), каждый норовит хорошее слово вставить о своей собаке, а Кузьма Федорович все помалкивает.
Стали своих хваленых сук водить к Сергею во двор к Варягу, сулить щенков.
У Сергея и своя добрая упряжка. Четыре собаки: три сына от Дамки и Варяга. Кобели один к другому, черные с белым. Нагрудники белые, хвосты в три кольца, на конце белая кисточка, и ухватка Варяга. А вот на морде белой отметины ни у одной нет. Не вышла отметина. Дамка еще не старая, а на охоту не ходит — обезножела. Больше под крыльцом лежит. Байкальские охотники собак до смерти кормят и хоронят на своих огородах. У старых охотников по нескольку бугров на задах огорода — могилы собак.
Охота охотой, а на рыбалку тоже без собак не поедешь, особенно на подледный лов. Сергей допил чай, встал из-за стола, а Ульяна уже достала туесок с бормашем. Туесок она укутывает в старую шубу, чтобы не померз бормаш. Бормашницу ставит в корзину на нарты да еще мешком сверху прикутывает. Сергей проверяет снаряжение: пешня, «ложка» — черпать лед, лопата штыковая — резать из снега кирпичи. Крючки, лески, мотыль — за пазухой.
Сергей увязывает возок, и только за шапку — собаки как на пружинах. Он падает на нарты лицом вниз, чтобы не отморозить нос. Нарты подпрыгнули на крыльце, и покатился черный клубок по морю. Варяг знает, куда направить упряжку. Мчат, только слышно, как ветер свистит да строгают собаки когтями лед. Глянет Сергей из-под руки: перед глазами хвосты приспущены, как рули держат упряжку. Пересекли пролив и бегут под берегом острова Святой Нос, в глубь Карбулинского залива, вывалив, словно пламя, красные языки.
Сергей не боится проскочить «Камчатку». Варяг знает и это место. Тут, в пазухе острова, намело снегу со всего Байкала. Но и где снега больше, там лед тоньше. Под снеговым одеялом не промерзает Байкал. Сергею это место показал Алтай. Тут и омуль, и хариус, и сиг, и другая рыба держится. Сергей садится верхом на нарту и тормозит ногой, чтобы нарты не били собак. Варяг круто забирает к центру залива, под полозом гудит спрессованный ветром снег. Вот и то место. Шабаш! Варяг стопорит упряжку. «Камчатки» как и не было, ветер сровнял снег. Разгоряченные кобели горячими ртами хватают снег.
— Ну-у, это вы зря, парни, мерзнуть будете, — укоряет Сергей собак и достает лопату.
Первым делом он разрывает в снегу колодец и ставит в него туесок-бормашницу с бормашем. Под снегом бормашу теплее. Если замерзнет бормаш, тогда пропал улов. Здесь потише. Низовой тянет по Байкалу на метр, не выше, — Сергей по прорехе на штанах чувствует. Он загреб туесок и воткнул в снег, как в кочан капусты, лопату. Огляделся: у Варяга от дыхания только усы заиндевели, опушили морду. Сидит моржом на хвосте и щурится на холодное, как консервная банка, солнце. Сыны его нахватались снегу, начинают дрожать на ветру.
— Потерпите маленько.
Скорей берется за лопату, нарезает из снега кирпичи. Чен — младший сын Варяга — хватает зубами лопату, Варяг показывает ему белый клык (а ведь сам когда-то таким был), Чен выпускает черенок. Сергей складывает из кирпичей три стенки повыше метра. Подоспела самая работа — долбить лунку.
Пешня у Сергея звонкая, ледяшки в лунке, словно рубленое стекло в мешке, — звенят. Сергей работает то пешней, то «ложкой» — выгребает из лунки лед. Лунка уже по пояс Сергею, не лунка — колодец, только что круглый и сруба нет. Лед метра полтора толщиной, чем ближе к воде, тем становится темнее лед, тем глуше отзывается на пешню. Зато у Сергея сердце звонче стучит… «Теперь учительница все под ручку с военруком». Сергей ненавидит военрука. «Попадет мне этот Герман в темном переулке — стравлю его собаками».
Под стук пешни колотится в голове. И удары сильнее. «Что же это я раньше не родился?» — вздыхает Сергей. И лупит пешней по лунке.
Так за ревностью, сомнениями и добрался Сергей почти до воды: лунка мокреть начала, теперь и рыба пойдет. Бормаш есть — никуда не денется. Бормаш — это озерная козявка, похожая на мелкую креветку. Сергей бормаша надобывал еще по осени. Около Баргузина дна бормашиных озера, и оба называются Бормашиными, только в одном бормаш сзелена, в другом — цвета кедрового ореха с латунным отливом. Тот, кто знает, скажет, что на бормаша с латунным отливом лучше рыба берет в ясную солнечную погоду, а на зеленого — когда морошно на Байкале.
Бормаша добыть — искусство своего рода. Надо инструмент иметь и знать, когда он поднимается со дна озера. В тот момент и бери. Не взял — остался без рыбалки на подледном лове. Бормаша взять труднее, чем рыбу. Вот и запасают его впрок. И хранят в ящиках, в подполье, при постоянной температуре. Ловят бормашницей — корытом.
Бормашницу делают так: чурку из кедра раскалывают пополам. И из одной половинки выдалбливают корыто. В него встраивают ворот с прибитыми из конского волоса щетками. К этому вороту приделывают для вращения рукоятку с коленом — примерно на метр. Бормаша добывают осенью, когда озера покроются льдом. Вот тогда и долбят прорубь по величине корыта — бормашницы. Опускают бормашницу в прорубь и заводят под лед так, чтобы щетки прилегали с внутренней стороны льда.
Вода прижимает корыто ко льду. Коловоротом крутишь ворот, щетки вращаются и сгребают со льда в корыто бормаша. Он по лотку — в отверстие и в мешок. Мешок достают из проруби, пересыпают бормаша в ящик, ящик укутывают в шубу. Везут домой, ставят бормаша в подвал. Кормильца бормаша берегут.
Лунка на Байкале тоже не простое дело. Приходится работать с двойной перекидкой: из лунки выбрасывать лед на бровку, а потом выносить его мешком и высыпать на лед. На солнце льдинки вспыхивают и переливаются. В каждой отражается солнечный луч. Зимний день обманчив и короток, надо спешить. Сергей долбит лоток для подъема рыбы, шлифует его «ложкой», приглаживает рукавицей, чтобы не цепляла леска и рыба хорошо скользила по лотку. Горло лунки Сергей строчит пешней. Выбивает черенком ее дно. Закипела, забурлила вода, подняла ледяное крошево.
— Ну, вот, соберем сало, — берется Сергей за «ложку», — и начнем уху дергать. — Собаки на голос Сергея поднимают носы, уши мелко вздрагивают. — Замерзли? А кто говорил, не ешьте снег?! Ну ладно… Я тоже мать не слушал, да живой.
Сергей словил лед, отложил «ложку», добавил в «Камчатку» снежных кирпичей, обузил четвертую стенку настолько, чтобы хватило мешка закрыть вход. Запустил в «Камчатку» собак, втащил нарты, пропихнул поперек лунки, опустил мешок, и сразу стало теплее, собаки носы в хвосты — дремать.
Достав из снега бормашницу, Сергей заносит ее в «Камчатку» и отсыпает бормаша в лунку. Радугой светится и переливается живая приманка, а бормашницу снова укутывает в шубу — и под стенку к боку Варяга, пусть греют друг друга. И снова достает бормашницу когда надо, вытряхивает бормаша, а Сергей над водой и смотрит, как в лунке он оживает и начинает грести лапками и бежать по воде на глубину. Что-то есть в этой букашке, иначе бы омуль не взял, кроме как на него или на приманку под бормаша — омуля не возьмешь. Хариус, сиг — тот и кобылку хватает, и на червя берет, а вот омулю подай бормаша.